Но вернемся к характеристике этой переходной эпохи, которая, вероятно, не у меня одного оставила одни грустные воспоминания. Она ознаменована была рядом открыто преступных выступлений, связанных с именем черной сотни, но руководимых обыкновенно "добровольными сотрудниками министерства внутренних дел", как назвал с трибуны Государственного Совета шпионов-провокаторов глава правительства Столыпин.
Первым их подвигом было убийство Герценштейна. Я знал Герценштейна еще молодым человеком, прибывшим из Одессы в Москву, продолжавшим в ней занятия по политической экономии, пользуясь одновременно советами и прежнего своего учителя Постникова, и нового — проф[ессора] Чупрова. Трудоспособность его была поразительна. Он изучал с большой обстоятельностью и экономистов-классиков, и Маркса, и катедр-социалистов. Жил он на гроши и преследовал только одну цель выдержать магистерский экзамен и посвятить себя преподаванию. Боголепов сломал его карьеру. Еврею, мол, не полагается заниматься гуманитарными науками, так как эти науки стоят в ближайшей связи с религией и христианской моралью. Скрепя сердце, Герценштейн, только что вступивший в брак с возвращенной из Сибири административно-ссыльной девушкой русского происхождения и православной веры, поступил на службу в банк Полякова.
Как человек умный и знающий, он скоро с низов поднялся навысь, особенно с тех пор, как ему удалось добиться для выпускаемых банком московских закладных листов обращения по всей империи.
Прошло несколько лет. Герценштейн составил себе некоторое состояние и, к немалому удивлению Полякова, объявил ему, что уходит из банка. Поляков с улыбкой предложил ему увеличить его вознаграждение. Но отказ был решителен и мотивирован желанием посвятить остаток дней занятиям наукой.
Подготовлялось наступление либеральной эры. Герценштейна, после защиты им диссертации, допустили к преподаванию политической экономии в Петровско-Разумовской академии. Он всецело отдался своему делу. Его нельзя было даже убедить временно приехать в Париж для прочтения лекций в Русской Школе.
Он профессорствовал и изучал для самого себя земельный вопрос в России, многие стороны которого выяснило ему его пребывание в земельном банке.
По приезде моем в Москву я встретил его на земском съезде. Ко мне подошел плешивый, с белеющей бородой старик, которого я сразу и не узнал. Съезд посадил его во главе устроенной им аграрной комиссии. Мы перебросились немногими словами. Герценштейн стал жаловаться на недостаток экономистов и указывал свое расхождение во взглядах на земельную реформу, между прочим, с Постниковым, предложения которого казались ему слишком радикальными.
Я увидел его снова в Петербурге, но уже депутатом от Москвы, пошедшим на это новое для него служение значительно наперекор собственному желанию, уступая настояниям к.-д., которым нужен был специалист по земельному вопросу. Герценштейн передал мне тяжелые впечатления, вынесенные им из избирательной кампании. Его часто вызывали к телефону за тем, чтобы обругать жидом со всякого рода квалификациями. Намеченный ранее кандидат Пав[ел] Долгорукий уступил ему очередь.
Реакционная печать Петербурга поспешила облить Герценштейна также помоями. Как член совета земельного банка, в котором он, кажется, ранее был и оценщиком, Герценштейн успел, разумеется, вызвать к себе нерасположение многих из тех, кто впоследствии вошли в состав союза объединенного дворянства и приняли на себя миссию спасителей отечества и, прежде всего, первенствующего в нем сословия. Возмущенный этими нападками на Герценштейна, я напечатал в "Стране" статью с воспоминаниями о нем и его приятеле Иоллосе {Ковалевский М.М. Член Государственной Думы Герценштейн // Страна. 1906. No 85.}. В ней я приблизительно рассказал то же, что читатель прочтет в моих мемуарах. Я отдал должное этим молодым людям за их ревностное служение науке и публицистике. Иоллос сделался известным берлинским корреспондентом "Русских Ведомостей", внимательно следил за тем, что делалось в немецком Рейхстаге, знакомил читателей с ростом социального законодательства и, таким образом, немало содействовал воспитанию тех самых поколений, которые теперь были призваны к участию в представительстве. Моя статья обрадовала тех, кого реакционная печать избрала своей мишенью для своих нападок. Иоллос, ближе меня знавший, бросился ко мне на шею, а Герценштейн пожелал сняться со мной в саду Таврического дворца. Это его последняя фотография.
Свободное копирование
