Опять на родине... - 29

V.
 

Промежуток между роспуском первой и созывом второй Думы едва ли не самый тяжелый из пережитых новой Россией моментов. Далеко не было уверенности в том, что будет продолжено существование представительства, хотя и ходили слухи, что Столыпин принял председательствование Советом Министров под этим условием. Среди людей, еще недавно действовавших дружно, Выборгское воззвание[1], с одной стороны, а, с другой, готовность некоторых общественных деятелей вступить в среду измененного кабине-III, вызвали несогласие и счеты. Когда князь Петр Долгорукий пришел ко мне с предложением присоединить мою подпись к Выборгскому воззванию, указывая на то, что такое присоединение не грозит никакими судебными последствиями, я отвечал ему, что оно, во всяком случае, лишило бы меня перед моей совестью права считать себя доктором по государствованию, так как никто из специалистов этой науки не может допустить призыва подданных к неплатежу налогов и к отказу нести воинскую повинность. Присутствовавшие при этом некоторые члены редакции возобновленной под другим только названием "Страны", в числе их и К.К. Арсеньев и И.И. Иванюков вполне разделили мою точку зрения. Правительство, как показал пример Родичева и К[узьмина]-Караваева, не привлекло к суду лиц, выразивших голое сочувствие постановлениям, принятым в Выборге.

Но от этого, как мне казалось, их положение могло сделаться еще более затруднительным. Платонические советы потрясать основы государства, не сопровождающиеся соответственным личным поведением (ведь, никто из этих господ не отказался платить падающий на него налог) должны были, по моему расчету, встретить еще большее осуждение в обществе, ввиду их совершенной безнаказанности.

Но в России все прощают, как я имел случай убедиться впоследствии. Нет неисправимых политических ошибок, если только личное поведение не говорит о решительной перемене фронта и о переходе во вражеский лагерь. Каткову не простили, что из сторонника английской конституции он сделался сторонником абсолютизма, как не простили этого и несравненно менее заметным деятелям, например, ученому агроному из Александрии[2], который из к.-д. сделался чуть ли не черносотенцем.

Но раз люди действуют в том же направлении, что и прежде, только ставят себя в смешное положение, как это сделали, по моему мнению, Родичев и К[узьмин]-Караваев, — им это не ставится в вину.

Припоминаю и другой случай из более поздней практики. Столыпин из сторонников октябризма перешел в лагерь националистов и, разошедшись с alter ego в Думе, А.И. Гучковым, провел в порядке 87 статьи только что отвергнутый обеими палатами закон о западном земстве. Что делает Гучков, руководитель октябристов[?] Вместо того, чтобы во главе их открыть парламентскую борьбу против недавнего спутника, он внезапно уезжает на Дальний Восток.

Что же[?] Помешало ли это ему занять в партии после своего возвращения прежнюю роль вожака. Ни мало. Его неуспех на выборах в 4-ую Думу вызван был не тем, что партия отказалась от него, а тем, что он был забаллотирован к.-д. Такой пассивности, какую русские политические круги обнаруживают по отношению к своим героям, не знает ни одна страна в Европе.

Терпимо русское общество и, прибавлю, преступно терпимо и к тем, кто, руководствуясь личными соображениями об общих пользах и нуждах, позволяют себе не порывать старых отношений с людьми, связавшими свое имя с явным выступлением против самых основ обновленного строя.

Столыпин идет на роспуск Думы первого созыва. И что же[?] Люди кристальной чистоты, как Н.Н. Львов[3] или граф Гейден, соглашаются войти в состав образуемого им кабинета. Я так был уверен в невозможности подобного шага с их стороны, что еще в Лондоне, куда пришло по телеграфу известие на этот счет, решительно отрицал такой факт перед некоторыми английскими политическими деятелями, которых мне пришлось встретить за завтраком у издателя "Тайме". При первом же свидании с Гейденом я в присутствии Набокова и других членов комиссии по личной свободе {Так в тексте.} передал ему мою уверенность в том, что распространяемые о нем слухи ложны. — Но почему же, — сказал мне Гейден с наивностью для меня непостижимой, — не войти мне в состав кабинета, раз у меня есть уверенность, что тем самым я заставлю этот кабинет держаться известного направления. — Надо отдать справедливость Набокову и другим членам комиссии: они поддержали меня, и Гейден ушел, говоря: "Вы породили во мне большие сомнения". — Я узнал, однако, что в тот же день он виделся с А.Ф. Кони[4], которого также звали в состав кабинета. И только отказ Кони повлек за собой и воздержание Гейдена от дальнейших переговоров со Столыпиным[5].

Еще более поразил меня Н.Н. Львов. На похоронах Герценштейна я отвлек его в сторону и стал горячо доказывать ему, что он губит себя и наше общее дело, соглашаясь вступить в состав правительства. И что же он ответил мне. "Есть моменты, когда человек должен пожертвовать собой". Я рад, что из этих переговоров ничего не вышло. И радуются этому вместе со мной и Кони, и Львов. Однажды, после резкого выступления Столыпина против элементарнейших основ всякого правового порядка, Кони сказал мне: "Как я хорошо сделал, не пошедши в его товарищи". Что же касается до Львова, то в самый разгар расхождения обеих палат со Столыпиным по вопросу о западном земстве, он, встретив меня в клубе Общественных деятелей, сказал, что он сочувствовал бы всякой интриге, которая бы свергла этого самодура временщика с захваченного им поста диктатора.