Опять на родине... - 28

Едва ли не самое сильное впечатление вынесено было мной из заседаний, посвященных расследованию Белостокского погрома[1]. Дума послала своих комиссаров исследовать дело на местах. Комиссары же и выступили главными обличителями. Но все, ими сообщенное, все-таки не выходило из круга слухов, только князю Урусову[2], бывшему товарищу министра внутренних дел, удалось в своей речи сослаться на документы. Они, как оказалось впоследствии, были сообщены Лопухиным[3], прежнее положение которого, как лица, стоявшего во главе тайной полиции, объясняет и источник происхождения самих этих документов.

От имени правительства выступил Столыпин. Место его речи, в котором говорилось, что ничто подобное белостокским событиям больше не повториться, было встречено сочувствием. Князь Урусов от себя высказал ту же уверенность и Родичев повторил ее в своем слове, присоединяя к имени Столыпина похвальные эпитеты, тот самый Родичев, который на расстоянии одного года заговорит о столыпинских галстуках, несколько изменяя, таким образом, еще более известное выражение — "муравьевские воротники". Мне было тяжело слышать, что правительство прямо или косвенно принимало участие в подстрекательстве еврейских погромов. Я не поверил этому, когда обвинения подобного рода были высказаны открыто парижской печатью. На приглашение участвовать в митинге протеста против поведения Плеве[4], я ответил словами, что один "пьяный людоед" способен натравливать одних подданных против других, и что таким Плеве я не считаю.

За это заявление я прослыл юдофобом, и мне устроен был скандал со стороны слушателей, вероятно не без участия русской тайной полиции.

Теперь в Думе большой убедительностью уважаемые мной люди, после тщательного допроса на местах, доказывали, что правительство не осталось чуждым погромам, что провокация в них приняла участие, как и во многом другом, что выдаваемо было за импульсивное и самопроизвольное выражение народного гнева. Новые погромы в Гомеле[5], повторившиеся в течение того же 1906 г., не оставили на этот счет ни малейшего сомнения. Лопухин собрал об этом данные на местах и довел их до сведения Столыпина. Столыпин, ранее просивший его не скрывать от него истины и придти тем самым на помощь его неопытности и новизне положения, не счел нужным даже ответить ему на письмо. А на вопрос о том, получено ли оно, ответил: "Таких глупостей лучше не посылать". Я слышал все это от самого Лопухина задолго до его процесса. Люди, бывшие ранее "на ты", разошлись и стали врагами.

Чем дальше шли заседания Думы, тем чаще и чаще стали доходить до нас тут же и опровергаемые слухи о недовольстве правительства ею и о предстоящем ее роспуске. Эти слухи усилились с момента выбора Думой особой комиссии по аграрному вопросу. По инициативе Гурко[6], стоявшего в это время во главе главного управления по землеустройству и земледелию, напечатано было в правительственных органах заявление, искажавшее действительный смысл того обязательного выкупа по справедливой оценке, на требовании которого сошлось большинство депутатов. К[узьмин]-Караваев предложил опровергнуть это заявление, открывая тем самым конфликт законодательной власти с исполнительной. Слушая его, я чувствовал, что затевается нечто недоброе и чреватое последствиями.

Я, может быть, принял бы участие в прениях, если бы в тот же день мне не пришлось уехать в Лондон во главе депутации, посланной по решению Думы и с ее выбора на конференцию междупарламентской ассоциации мира. Сперва в председатели депутации к.-д. наметили Н.И. Кареева, но так как в это время завязались у них переговоры с министерством и шла речь о вступлении в него нескольких общественных деятелей, то решили удержать Кареева, как кандидата на пост министра народного просвещения, и избавиться от меня, как возможного его конкурента. Когда я прибыл в Лондон, то мои товарищи, в числе их Родичев и Острогорский, встретили меня известием, что Дума распущена. Мы сговорились не уехать из Лондона, не объяснив собравшимся причину, мешавшую нам участвовать в дальнейших трудах конференции. После прочтения мной наперед изготовленного текста обращения к конференции, Камбел Банерман — глава английского министерства — произнес обошедшие всю печать слова: "Дума умерла, да здравствует Дума".

По возвращении в Петербург, я узнал, что вслед за Думой умерла и "Страна".

А когда три недели спустя я уехал за границу, то в Берлине у известного доктора Боаса узнал и другую, лично касавшуюся меня новость. Я успел за месяцы волнения в России приобрести новую болезнь — сахарную. А она привела меня снова в Карлсбад.