Опять на родине... - 27

Хотя названные мной лица и были в довольно тесном общении, но тон давали трудовой партии только Аникин да Аладьин. Они сходились в своей аграрной программе с К[узьминым]-Караваевым, и последний, по-видимому, не прочь был, опираясь на них, бороться с кадетами. Влияние их, несомненно, росло. И к.-д. иногда принуждены были подчиняться их требованиям.

Я имел случай убедиться в этом в день прибытия в Думу старшего военного прокурора для дачи объяснения по одному из сделанных нами запросов. Прокурора этого звали Павлов. Он приобрел несчастную известность своей настойчивостью в требовании смертных приговоров. Трудовики, как один человек, поднялись со своих мест и ушли из зала заседания, объявляя, что вернутся не раньше, как после его ухода. К.-д. последовали их примеру. Я остался сидеть на своем месте, и когда ко мне прислан был Кокошкин[1] передать решение обеих партий, я ответил ему, что, будучи послан в Думу моими избирателями, я выйду из зала заседаний, только уступая грубой силе. Говорил я громко, окруженный известным числом депутатов. Не успел я кончить своего заявления, как ко мне подошел Столыпин[2] со словами: "Позвольте представиться. Министр внутренних дел Столыпин. Я считаю нужным извиниться, — сказал он, — в том, что до сих пор не ответил на Ваше ходатайство о Щербаке" {Ковалевский М.М. Открытое письмо министру внутренних дел [об Антоне Щербаке] // Страна. 1906. No 100.}. — Действительно, более трех недель прошло с тех пор, как я отправил Петру Аркадьевичу письмо, в котором просил его обратить внимание на то, что без суда продержали в течение месяца в Сумской тюрьме мирного толстовца и затем по этапу послали его в Архангельск. С дороги Щербаку удалось прислать мне 100 руб. с письмом, в котором он высказывал свои опасения, что его по дороге убьют, и просил в случае его смерти передать 100 руб. его сестре.

Я знал Щербака еще за границей. Он в течение двух лет показывался в Русской Школе в Париже. Заставил меня продиктовать текст обращения к русскому обществу с приглашением собрать средства для создания школы имени Толстого и таки не раз доводил меня одного до каления праздными и пустыми речами "о том, как насадить правду на земле". Я узнал, что он одновременно владеет землей и в Сумском уезде и в Калифорнии, где одно время разводил ананасы, а затем, не осилив себя в скуке и влечении на родину, снова уехал в Харьковскую губ[ернию]. Тут он горячо проповедовал обязательный выкуп по справедливой оценке. Показался на земельном съезде и, вероятно, за резкое выражение своих мыслей препровожден был в Сумскую тюрьму, где сделался весьма популярным среди заточенных и, по собственному выражению, "командовал". Хотя при первом свидании на его вопрос: "а слышали Вы, что я шпион", — я и ответил "да, слышал", но во мне далеко не было уверенности, что Щербак не что иное, как праздношатающийся "ревнитель истины", набравшийся толстовской мудрости, склонный к лени и, в сущности, не представляющий никакой опасности для тишины и порядка.

На мое письмо Столыпину не последовало ответа, я тогда воспроизвел мое послание и в печати. И только теперь, по прошествии многих недель, министр внутренних дел изволил сообщить мне, что мое ходатайство удовлетворено, но что это достигнуто было не без труда, так как местное начальство не хотело выпускать Щербака из своих рук. — Если имеете на него какое-либо влияние, посоветуйте ему не возвращаться, — сказал мне Столыпин. — Это уже сделано, — ответил я ему. — Он соглашается вернуться в Калифорнию. — Через полгода отыскался "след Тарасов". Я получил от Щербака два первых No-ра газеты, издаваемой им на русском языке в Лос-Анджелесе. Название газеты, если не ошибаюсь, было "Тихий океан".

А еще два месяца спустя, пришла уже из той же Калифорнии не газета, а письменное уведомление, что с Щербаком никакого дела иметь нельзя, и что никакого доверия он не заслуживает, что это не товарищ, а эксплуататор. Больше я о Щербаке не слыхал.