Опять на родине... - 26

Много, чересчур много времени отведено было нами на запросы правительству. И о чем только ни делались эти запросы. О том или другом депутате, вошедшем в столкновение с полицией, о поведении отдельных губернаторов и рядом с этим о таких, заслуживающих полного внимания предметах, как еврейские погромы. С каждым днем выступления трудовиков становились все более и более резкими. Дело дошло до того, что однажды Аладьин[1] объявил, что ему с трудом удается удержать своих единомышленников от насильственных действий, направленных против министров. И чем резче был тон, какой позволял себе оратор, тем более говоривший мог рассчитывать на успех. Алая роза не покидала бутоньерки Аладьина. И все эти розы приносились ему патриотками из публики. Сам Аладьин не лишен был способности к самокритике и отличался большой терпимостью к отзывам своих товарищей по Думе. Однажды при выходе из залы заседания я встретился с одной русской писательницей — сотрудником "Речи", рядом с ней стоял Аладьин. — Ну, скажите на милость. Не права ли я, — обратилась ко мне моя знакомая, говоря ему, т.е. Аладьину, что в нем сидит и Дантон, и Хлестаков. — В это время подошел Родичев. — "И Дантона-то в Вас настолько, насколько в Дантоне сидел Хлестаков", — прибавил он, смеясь. Аладьин нисколько не обиделся и продолжал шутить, говоря: "Много ли, мало ли, а все же сидит во мне и Дантон".

Аникин[2] был менее резок, но в нем чувствовалась более глубоко засевшая ненависть ко всякому барству — и бюрократическому, и выборному. Человек он менее поверхностный, ближе стоящий к народу, хорошо понимающий его нужды и требования. Он не лишен и литературного таланта. Рассказы, помещенные им последствии в "Вестнике Европы", далеко не прошли незамеченными. Рядом с ним Жилкин[3] — рабочий типограф, ставший журналистом и продолжающий подвигаться и по настоящее время на столбцах передовых газет и на страницах "Вестника Европы", отличался сдержанностью, здравым смыслом и определенностью своих заявлений.

На мой взгляд, партию компрометировал крикливый и в общем пустой Заболотный[4], недавно перед тем выдержавший экзамен в Киевском юридическом факультете, а до этого времени "болтавшийся" за границей, в Ницце и Монте-Карло. Мне пришлось узнать его близко, так как он в эти годы странствий по целым месяцам секретарствовал у меня. Я продиктовал ему три тома — "Происхождение современной демократии", и у него осталось кое-что из записанных им речей французских ораторов 1789 года и следующих годов.

После одного из выступлений его с трибуны, как всегда театральных, я остановил его замечанием: "Что ж Вы из речи Робеспьера не привели слов об Аристиде и Иисусе Христе". В ответ он посмотрел на меня зло.

Удивительная судьба этого человека. Сын какого-то балетмейстера из крепостных, женатого по воле воспитавшей его помещицы на какой-то крестьянке, измученной его величием, он, оставшись сиротой, воспитан был матерью на последние гроши сперва в народной школе, затем в гимназии. Малый он был способный, неглупый и красивый.

Что привело его в Ниццу, так и осталось невыясненным. Ходили о нем всякие слухи. Меня предупреждали на его счет, но так как мне скрывать было нечего, то я не особенно опасался приписываемой ему роли. Исчезал он иногда на целый месяц и снова появлялся. Объехал он как-то, не спросясь, моих русских знакомых и также вызвал в них недоверие к себе.

Года за три до моего возвращения в Россию он уехал управлять имениями какой-то вдовствующей губернаторши, если не ошибаюсь, из Волынской губ[ернии]. Ранее этого в течение месяцев он был воспитателем ее сына и сопровождал матушку в Монте-Карло. Позднее он являлся уже не один, а в обществе дамы. И если обращался ко мне, то только с просьбой, с какой обыкновенно обращаются несчастные игроки.

И вдруг он предстал передо мной в Потемкинском дворце. Ходили слухи, что в Подольской губ[ернии] он разъезжал с рекомендацией губернатора, выступал против польских панов и, наконец, прошел в депутаты, после чего сделался "непримиримым". Вопил, кричал, не вызывая тем, однако, (никакого доверия даже в членах своей партии. Его брат — петербургский бактериолог. Года два спустя, после роспуска Думы, я осведомился у него о судьбе ярого трудовика. Оказалось, что он вернулся в Подольскую губернию, адвокатствовал, кутил и умер.

Так, ничего, кроме перезвона речей Робеспьера, от него родина и не получила.