Опять на родине... - 25

Так как во все время заседаний Думы первого призыва я продолжал редактировать "Страну", то мои речи часто служили мне Материалом для статей. Желая оказать воздействие на ход прений, я даром разослал мою газету значительному числу депутатов, без различия партий. Этим больше, чем моими личными выступлениями с трибуны, я объясняю себе некоторое влияние, приобретенное мною на моих товарищей. Партия, в которую меня записали, насчитывала всего трех членов. К.-д. относились ко мне с оглядкой, не всегда уверенные в том, что я буду голосовать с ними в унисон. И тем не менее, меня выбрали председателем и членом многих комиссий. Я председательствовал в комиссии по составлению наказа. Я был членом комиссии по составлению закона о личной свободе, и комиссия приняла мое предложение — держаться при изготовлении нашего проекта английской системы Habeas corpus. Я был также членом имевшей всего два заседания комиссии по законопроекту о гражданском равенстве. Винавер в необыкновенно полном, фактически обоснованном и глубоко прочувствованном докладе представил нам в этой комиссии очерк современного законодательства о евреях и порядка его проведения в жизнь администрацией. Впечатление, им произведенное, вероятно, не на одного меня, было подавляющим; если бы мы не гонялись за систематичностью работы и тут же бы приняли решение, то оно, разумеется, клонилось бы к уравнению евреев в правах с другими русскими подданными.

Вообще наша законодательная деятельность сильно пострадала от желания присвоить себе и задачу кодификации. Так, выработавши законопроект о личной свободе, мы решили на три недели прервать нашу деятельность для того, чтобы дать возможность проф[ессору] Лазаревскому пройтись по всем томам свода законов и отметить номера статей, отменяемых нашим законопроектом. Благодаря этому, мы не успели внести результаты нашей работы в Думу до ее роспуска. И в комиссии о наказе работа шла медленно. Перед нами имелся проект наказа, выработанный Муромцевым. Поправки к нему сделаны были секретарем комиссии Острогорским[1], известным автором двухтомного сочинения "Демократия и политические партии" {Острогорский. Демократия и политические партии. М., 1997.}. Кроме того, мы руководствовались переводами наказов германского Рейстага, австрийского Рейхсрата и французской Палаты Депутатов. Они появились в "Журнале Министерства Юстиции" и распространены были между нами в отдельных оттисках. Забыв изречение Петра "Промедление времени смерти подобно" — мы целые часы проводили в том, чтобы найти наиболее счастливое выражение нашим желаниям, и поэтому оставили дело неоконченным. К Василию Маклакову[2] перешло наше наследие. И не Думе первого, а только третьего созыва пришлось закончить нашу работу. Но и она не получила санкции Сената, и Думе приходится до сих пор пользоваться наказом, не удостоившимся его утверждения. Закон, доведенный нами до конца, но не успевший пройти через Государственный Совет, был закон об отмене смертной казни. В прениях о нем приняли ближайшее участие Набоков[3] и Кузьмин-Караваев — оба криминалиста. Но пока мы пререкались, казни продолжали идти все более и более ускоряющимся ходом.

Мне пришло в голову, нельзя ли петицией Государю приостановить их до момента обнародования изготовляемого нами закона. К.-д. и трудовики[4] сочли почему-то унизительной форму петиции, но я нашел поддержку в более консервативной части Думы. Граф Гейден[5] подписался под изготовленным мной текстом. Его подпись гласила: Вашего Императорского Величества верноподданный такой-то. Кроме членов Думы, петиция скреплена была и подписями одного или двух десятков членов Государственного Совета.

Чтобы усилить производимое ею впечатление, я согласился присоединить к этим подписям имена лиц, не состоявших членами законодательных собраний. Получилось, таким образом, несколько тысяч подписей. Я отвез петицию в Петергоф — летнее пребывание Государя и передал ее дежурному адъютанту, князю Оболенскому. Он обещал доставить ее в тот же день Императору. Никакого ответа на нее не последовало и по настоящий день. По слухам, Государь остался недоволен упоминанием о том, что с казнями надо повременить до выработки Думой нового закона.