Опять на родине... - 23

Сколько мне помнится, в истории не было случая, чтобы наделение с высоты престола какой-нибудь конституционной хартией, политическими вольностями и привилегиями не сопровождалось со стороны народных представителей, впервые собранных, выражением благодарности монарху, даровавшему эту хартию, пожаловавшему эти вольности. Законодательные собрания не спрашивали себя, насколько дарованная конституция была вызвана обстоятельствами, фактически навязана главе государства. Указывая на ее недочеты, они все же благодарили. Первая Дума в этом отношении отступила от обычной практики.

В адресе не было ни слова, свидетельствовавшего о том, что народное представительство чувствует к монарху какую-либо признательность. Мне казалось это непростительным упущением.

Я обратил на него внимание членов кадетской партии перед началом сессии, настаивая на необходимости включить хоть два слова на этот счет в изготовляемый нами документ. — Такая марка не пройдет, — ответил мне шутя Винавер[1]. — Вы лучше не возбуждайте и самого вопроса. А то послышатся протесты, которые только ухудшают наше положение. — Я и теперь спрашиваю себя: прав ли я был, сохранив после этого молчание. Протесты, конечно, могли последовать от трудовиков или представителей рабочей партии, но большинство, вероятно, поддержало бы мое предложение. А включение в адрес, хотя и холодного выражения признательности, прорвало бы тот лед, который сразу установился в отношениях Думы к высшему правительству.

Ни в тронной речи, ни в тексте основных законов, ни в учреждениях Думы и Государственного Совета не было ни слова об участии представительных палат в обсуждениях вопросов внешней политики. Мне показалось необходимым включить поэтому в адрес несколько слов, которые свидетельствовали о нашей готовности считать и эти вопросы для себя не чуждыми. Предложенная мною формула была весьма скромна. В ней шла речь о нашей готовности жить в мире с соседями и одновременно о сочувствии единоверным и единокровным народностям Европы. Но и она показалась слишком смелой и даже опасной таким, напр[имер], передовым бойцам, как Родичев, который серьезно говорил о том, будто она может вызвать не только недоумение, но и запросы со стороны иностранных держав, в том числе и Германии. Нужно ли говорить, что формула была отвергнута и что адрес ни словом не обмолвился по вопросу об отношении русской Думы к иностранной политике. Мое выступление имело для меня совершенно неожиданные последствия. Я прослыл славянофилом. А в "Vossische Zeitung" обо мне стали писать, как об опасном панслависте. К моему немалому смущению, я был возведен в почетные члены какого-то славянского общества, главою которого был в то время Череп-Спиридович, человек репутации сомнительной. Он, кажется, в то время пребывал в Москве. Позднее им образовано было какое-то бюро в Париже. И из этого бюро во время второй Балканской войны[2] я получил какую-то очень длинную телеграмму, с сообщением о том, что нужно делать для предупреждения славянской распри. Ни на одно из письменных сообщений г. Череп-Спиридовича я никогда ответа не дал.

Общее содержание адреса — насколько речь идет в нем о политических вожделениях — была такова, что вполне могла рассчитывать на мое сочувствие. В нем определенно проводилась та мысль, что для обновленного политического строя одинаково необходимы публичные права и равенство граждан перед законом, возможность судебного обжалования незакономерных действий администрации, контроль народного представительства за органами исполнения, широкий законодательный почин Думы и участие ее в составлении бюджета, нестесняемое ничем, что само по себе исключало мысль о "бронировании" тех или других частей его. Меньшее сочувствие вызвала во мне та часть адреса, которая посвящена была аграрному вопросу. В ней глухо передана была программа двух партий, которые в своей совокупности образовывали численное большинство: кадетов и трудовиков. Говорилось, поэтому, о необходимости удовлетворения запроса на землю сельского населения с помощью обязательного выкупа, распространенного ни на одни помещичьи, но также удельные и церковные земли. Выкуп надлежало произвести "по справедливой оценке". Кузьмин-Караваев считал себя знатоком крестьянского быта и так как он был членом одной со мной партии, то я счел возможным предоставить ему одному говорить от ее имени по этим вопросам.

И тем не менее, обстоятельства сложились так, что мне и никому, как мне, пришлось выступать с наиболее резким словом против той отповеди, которую правительство в лице председателя Совета Министров Горемыкина сочло нужным дать в ответ на наше требование о государственном выкупе помещичьих земель. Горемыкин позволил себе весьма странный прием какого-то отеческого распекания незрелых умов, поднявших будто бы небывалый вопрос. Мне пришлось напомнить ему, что государственный выкуп был применен Александром II при эмансипации крестьян и что пожелание, высказанное в адресе, имело в виду не более, как восполнение этой меры. Говорил я не без задора, считая себя задетым не менее других членов Думы выслушанным назиданием. А это послужило к созданию легенды, что первый я стал "кричать" на членов правительства. Муромцев, бывший в царскосельских салонах, передал мне однажды недовольство, вызванное в них моей речью; так как она заканчивалась заявлением, что мы собрались для отстаивания интересов русского народа и не уйдем отсюда иначе, как уступая грубому насилию, то "Новое время"[3] в лице Пильняка сочло возможным ограничиться заявлением, что я сказал речь во вкусе Мирабо. Другие пошли еще дальше и стали говорить о прямом плагиате. И мне однажды пришлось прочесть во "Всемирном вестнике", что моя речь является образцом русского ораторского искусства. В действительности, мое выступление, совершенно не подготовленное, имело все недостатки и достоинства импровизации. Это было искреннее задушевное слово человека, возмущенного тем, что противники не считают нужным дать себе отчета в опасности переживаемого момента, в трудности созданного ими же положения и в честном желании народного представительства найти выход, отвечающий по своему характеру смелому и удачному мероприятию, принятому не кем другим, как дедом Царствующего Императора. Прибавлю, что в моей речи не было ни слова о справедливой оценке и еще меньше о maximim's того числа десятин, которое следовало бы оставить в руках отдельных помещиков. Я сказал уже раньше, что в этих вопросах я резко расходился с моими товарищами; говорить против моих убеждений никогда не приходило мне в голову.