Опять на родине... - 22

IV.
 

Был теплый и солнечный день, какой редко повторяется в Петербурге в середине марта, когда депутаты призваны были в Зимний дворец для выслушания царского слова. Все залы наполнены были высшими чинами военными и гражданскими, статс-дамами и фрейлинами, в русских сарафанах с драгоценными камнями в ушах и на шее. Мы приняты были в том самом зале, о котором говорит знаменитое стихотворение Пушкина, начинающееся словами: "У русского царя в чертогах есть палата: она не золотом, не бархатом богата" {Пушкин А.С. Полководец // Соч. в 3 т. Т. 1. М., 1985. С. 584.}. Это самый большой зал во дворце. Для царя устроен был трон, по левую сторону от него отведено было место для членов Думы, по правую — Государственного Совета. Мы прождали довольно долго высочайшего выхода. В сопровождении членов Царской семьи с обеими императрицами вышел Государь, раскланиваясь на обе стороны. Он был бледен, но сохранял присутствие духа. Нельзя было того же сказать об обеих императрицах, особенно о молодой государыне, лицо которой было покрыто красными пятнами, а глаза были заплаканы. На императора набросили порфиру. Он сел на самый кончик трона, принял из рук пажа печатный текст своей речи и после минутного молчания твердым голосом и с расстановкой прочел написанное, зная, по-видимому, текст наизусть. Справа, из среды членов Государственного Совета послышалось "урра". Члены Думы стояли молча. После ухода Государя и я двинулся к выходу. Но уже в ближайшей комнате, где стояли военные чины, ко мне подошли с вопросом: что именно сказал Государь.

В то время, как я старался в немногих словах передать слышанное, шедший за мною крестьянин, член Думы, вмешался в разговор и заявил, к немалому нашему смущению, что говорил Государь такое, что они ничего не поняли. Мои собеседники шарахнулись в сторону и тем самым открыли мне дорогу к выходу. Очутившись на улице, я стал искать и долго не мог найти экипажа. В толпе оказались знакомые, любезно меня приветствовавшие. Когда я прибыл в Таврический дворец, я нашел в нем почти весь состав Думы. Депутаты приехали на пароходах, стоявших у Зимнего дворца. Проезжая мимо "Крестов"[1], они из окон услышали крики: "Про нас не забывайте". Когда я вошел в зал, намеченный председатель Думы Муромцев позвал меня и спросил мое мнение насчет того, своевременно ли говорить об амнистии. Я высказался в смысле утвердительном, что, по-видимому, не встретило сочувствия в Муромцеве.

Вслед за речью Фриша[2], председателя Государственного Совета, которому поручено было открыть заседание, прежде чем избранный в председатели Муромцев занял свое кресло, Петрункевич, отражая впечатление, полученное им при проезде мимо "Крестов", сказал несколько слов о необходимости даровать амнистию всем политическим преступникам. Заявление это встречено было большим сочувствием.

Сказанное вслед за тем слово председателя, законченное фразой: "Низко кланяюсь Государственной Думе"[3] покрыто было рукоплесканиями, а энергичный приказ, отданный тем же председателем всем членам секретариата удалиться из зала во время производства выборов товарищей председателя и секретаря, едва не вызвало со стороны лиц, к которым оно было направлено, коллективной отставки. Эта золотая молодежь почему-то сочла себя обиженной...

Начавшись молебствием, заседание окончилось этой деловой и чисто официальной частью. Новый председатель Совета Министров, Горемыкин, счел возможным выразить избранному Думой вождю свою надежду, что ввиду наступившего теплого времени первая сессия не будет продолжительной. Во время молебствия я подведен был Стаховичем[4] к графине Витте, которая, поздоровавшись со мной, заметила, что без Серг[ея] Юльевича не было бы того, в чем мы теперь участвуем. — "Тем огорчительнее, — заметил я, — что граф советовал отсрочить созыв Думы". — "Это явная ложь, — ответила графиня, — распускаемая нашими врагами". На этом и оборвалась наша беседа. Сам граф на открытии Думы не присутствовал.

Кабинет Горемыкина не приготовил ни одного серьезного законопроекта для внесения в Государственную Думу, если не считать таковым проект об устройстве оранжереи и прачечной при Юрьевском университете. Печать вышутила министра фон Кауфмана[5] за этот законопроект, который, однако, по-видимому (таковы были, по крайней мере, его объяснения), увидел свет без его ведома — по недосмотру какого-то подчиненного ему чиновника, не предвидевшего, какую язвительность вызовет в рядах оппозиции такое непонимание момента, такое отсутствие прозорливости и такта.

Все, что лежало перед лицом Думы — это была тронная речь. В ней излагалась довольно неопределенная и неполная программа предстоящей правительственной политики. Имея в виду выяснить, к чему сводятся ее собственные желания, Дума подвергла эту программу жестокой и исчерпывающей критике. Отсюда — ряд заседаний очень оживленных и содержательных, задачей которых было редактирование адреса в ответе на тронную речь.

Со времени обсуждения этого адреса начались и мои выступления. Они с каждым днем становились все чаще и чаще[6]. С верхних скамей, на которых я расположился с прочими членами от Харьковской губ[ернии], меня пригласили пересесть на нижние, чтобы не тратить времени и быть поближе к трибуне.

Моими соседями справа оказались член партии демократических реформ Кузьмин-Караваев[7], а слева — Виленский католический епископ, барон Роп {Так в тексте. Следует: Ропп.}[8], сделавшийся со временем жертвою специальных преследований П.А. Столыпина, удаленный, по его настоянию, с Виленской кафедры и проживавший последние годы в Остзейском крае. Епископу этому я почему-то полюбился, должно быть, в виду моего доброжелательного отношения к полякам и терпимости к католикам. Нужно ли говорить, что этим и оканчивалось наше сходство во взглядах. Но если при выслушивании моих речей епископ и качал головой неодобрительно, то сладкая улыбка никогда не сходила с его уст. Выступления его были редки, по крайней мере, в общем собрании Думы. Одно запечатлелось в моей памяти. Высказывая сочувствия началу разделения властей, за которое, разумеется, стояли все мы, он мотивировал свой взгляд тем, что и Бог управляет миром конституционно. На это, разумеется, не решился возразить никто, так что единственная речь, не вызвавшая никаких прений, но и не сопровождавшаяся никакой резолюцией, была речь Виленского епископа.