Опять на родине... - 21

Особенно тяжело было настроение в самый разгар последней стачки в октябре 1906 года[1]. Стачка приняла, более или менее, всеобщий характер; улицы оставались неосвещенными; многие подумывали о необходимости закупить провизию на ряд дней, а то и недель. 17-го октября мы собрались на вечеринку к Н. Котляревскому, моему сотруднику по "Стране" и теперешнему академику. В числе гостей был Родичев[2]. Обсуждали положение, предвидя наступление в ближайшие дни тяжелых событий. Утром, гуляя по Невскому, я встретился со своим знакомым по Парижу. Зная, что он лучше меня осведомлен о ходе стачки, я спросил его, долго ли он еще продолжится. "Не больше дня, — последовал ответ. — Стачечный комитет задержан, средства истощены".

Я делился моими впечатлениями с собравшимися у Котляревского гостями, как вдруг вбежал в комнату молодой профессор Ростовцев с печатной бумагой в руках. Это был пресловутый манифест 17-го октября, только что отпечатанный в казенной типографии. Его должны были обнародовать на следующий день. Лица просияли. Далеко не у всех, однако. И Родичев, как Новая Гекуба, продолжал предсказывать, что реакция не приостановится, что все манифесты не более, как бумажка, с которыми в будущем считаться не станут, что хитрости и коварства у правительства хватит и на то, чтобы отвлечь временно глаза общества от новых оков, подготовляемых для освободительного движения. К Родичеву отнеслись на этот раз как к каркающей вороне.

Но будущее показало, что он далеко не ошибался. На следующий день я был на Казанской площади, где ожидали устройства уличного митинга. То, что последовало, едва ли заслуживало этого названия. Собралась сотня-другая людей в пальто и мягких шляпах. Против них из Охотного ряда вышли дворники с метлами. Густая толпа стояла на тротуарах в ожидании, что будет. Раздалось несколько холостых выстрелов. Шарахнулись лошади, упал с козел извозчик. Часть глазеющих побежала в переулки. Раздались голоса о том, что скоро придет войско. Но войско не пришло, и собравшимся осталось только мирно разойтись по домам. Наступившая темнота, в свою очередь, содействовала такому исходу. И позднее образовывались кружки на улице для чтения манифеста, особенно на Невском. Но большого оживления не было. Ни о чем похожем на энтузиазм народа говорить было нельзя, но не было также и признаков надвигавшейся революции, не было их и при известии, что Носарь[3] и действовавшие заодно с ним члены стачечного комитета, наконец, задержаны.

Кстати о Носаре. Имя это принадлежит далеко не тому лицу, задержанием которого окончена была стачка. Арестован был адвокат Хрусталева, продолжавший действовать за Носаря, ранее захваченного работника. Хрусталева этого мне позднее пришлось встретить в Париже, и он удивлялся тому, почему Витте не принял ранее мер против него и его товарищей. Витте объясняет свое поведение желанием показать самим владетельным классам и, в частности, промышленникам, какова грозящая им опасность. Он ссылался также на то, что ранее произведенный арест вызвал бы сильное движение среди рабочих и сочувствующих им кругам. По мнению Хрусталева, арест стачечного комитета не вызвал бы никакого серьезного противодействия. Кто из них прав — Витте или Хрусталев — я судить не берусь. Позднейшая судьба Хрусталева хорошо известна. Я видел его во время процесса, на котором он держал себя мужественно. Его сослали в Сибирь, но он сумел бежать оттуда, скрывшись, как рассказывают, в телеге, на которую навален был какой-то товар. В Париже он одно время устроился корреспондентом каких-то газет. Платили ему неаккуратно. Он бедствовал, не имея часто в своем распоряжении пяти франков. Помощь из России приходила неаккуратно. Затем Хрусталев стал участвовать в издании "Русско-Парижского вестника"[4], перессорился с редакцией, обвинен был в каких-то растратах и теперь, вероятно, с трудом сводит концы с концами в Париже или вне его пределов. Одно время в газете Суворина появилось его письмо, которого другие органы печати не пожелали обнародовать. Ждали, что он перейдет на сторону врагов; опасения оказались ошибочными. Хрусталев продолжает голодать, довольствоваться ничтожной помощью или искать помещения в больнице, но своему знамени он не изменил.