Опять на родине... - 20

Но Витте, как бывшему диктатору, действительному или мнимому врагу земства, русскому Макиавелли, как я сам не прочь был называть его, не верили. Это, быть может, была ошибка с нашей стороны, но все прошлое графа не говорило о возможности видеть в нем искреннего ревнителя конституционных вольностей. А между тем, он терпеливо относился к самым резким нападкам, направленным против него в печати или в речах, произносимых на митингах. Мало того, его обвиняли в том, что он медлил с принятием мер к задержанию комитета, руководившего всеобщей стачкой и медлил с подавлением революционных вспышек, сказывавшихся в отдельных частях империи. Мне пришлось впоследствии слышать от него такое объяснение своего вынужденного невмешательства. Войско было еще на востоке, некому было усмирять и даже в Отзейском крае приходилось довольствоваться отрядами моряков под начальством известного Мина[1]. Как-то на заявление Витте — "я рад, что на моей душе нет казней", у меня неожиданно вырвалось: "А Мин". — "Что же Мин, — ответил мне Витте. — Я бессилен был предпринять что-либо против него. Слышу — куда ни придет, — или порет, или расстреливает. Хотел сменить его, а мне докладывают: "На отзыве об его поведении рукой Государя написано: "Молодец". Ну, как мне было возможно после этого отставить такого "молодца"".

В министерстве Витте наибольшее негодование вызывал своим поведением Дурново[2]. Его считали главой реакции. Правда, он не позволял себе таких неудачных крылатых слов, как Трепов или впоследствии Макаров[3], его нельзя помянуть ни фразой "патронов не жалеть", ни гордым заявлением "так было, так будет", на жалобы, что рабочих расстреливают даже без предупреждения.

Но в обществе держалось представление, что жестокие репрессии, производимые в отдельных местах губернаторами, предписываются не кем другим, как Дурново. Сам он впоследствии делал заявления, оправдывавшие нашу подозрительность, он жаловался на то, что на местах его не всегда слушались. А это мешало поддержанию того полицейского порядка, которого, по-видимому, достаточно в глазах Дурново для обеспечения спокойствия в империи. Витте обвиняли в том, что он не имел мужества сменить губернаторов, позволивших себе грубые акты насилия и произвола. Более всего возмущало общественную совесть известие о погромах, о таких зверствах, как те, которые произошли в Томске, когда подожжен был театр с лицами, сошедшимися в нем на мирный митинг. Не понимаю, как можно сохранить на его посту такого губернатора, как Озангевский, например... Никто, конечно, не думал, что у Витте не хватает силы для более энергичного выступления, что Дурново ведет при нем свою линию и что никакой солидарности между министрами, в действительности, нет.

Возмущали также постановляемые судами приговоры, особенно с тех пор, как либерального сравнительно министра юстиции Манухина[4] сменил Акимов[5]. Я первый в печати заменил ходячую в газетах фразу — "Правительство Витте" словами — "Правительство Витте, Дурново и Акимова", желая тем самым более справедливо распределить ответственность за административную и судебную расправу. К немалому моему изумлению я узнал впоследствии от Витте, что при всем своем реакционном направлении Акимов, тем не менее, отказал в своем согласии на создание полевых судов и пригрозил даже своей отставкой. Щегловитов[6] не обнаружил такой "мнительности" и с легким сердцем помирился с реформой, слагавшей с него ответственность за производимые казни. О том, каков был уклон общественных запросов от политики правительства, можно судить по тому, что в левой печати открыто требовали отдачи Михайловского манежа в распоряжение устроителей митингов и замены Думы Учредительным собранием.