Опять на родине... - 19

Месяцы, предшествовавшие открытию Думы первого призыва, со времени выхода в свет книги Розанова "Когда правительство ушло"[1] стали признаваться эпохой свободы, граничащей с произволом. Далеко не такими рисовались они большинству моих товарищей и единомышленников.

Все мы ждали с нетерпением смены правительства Витте в надежде, что тут-то настанет настоящая эра конституционализма. Расчет оказался ошибочным, при Витте жилось несравненно легче. Полевые суды были неизвестны, административные высылки встречали нередко отпор в центральном правительстве, печать подвергалась сравнительно редким преследованиям, свобода слова понималась широко, на земских съездах и даже на митингах лились свободные речи. В театре, как в дни свободы, шли пьесы, в которых очень остроумно осмеивались одинаково и правительственные держиморды, и общественные крикуны. Когда на первом земском съезде, на котором мне пришлось быть, сделалось известным, что графа Тышкевича по этапу высылают в Архангельскую губ[ернию], члены президиума послали телеграмму Витте с выражением своего протеста. И взамен Архангельска Тышкевичу было предложено ехать в Петербург для переговоров с правительством. Тышкевич согласился на это только под условием, чтобы его освободили от присутствия жандарма, сопровождавшего его повсюду, даже во время обеда в гостинице Метрополь, как я сам имел возможность в этом убедиться. Его желание было исполнено.

На втором земском съезде в ноябре самым откровенным образом говорили о таких вопросах, как об отношениях России к Польше, положении инородцев и, в частности, евреев, необходимости серьезных политических гарантий и т.д., и т.д. Врублевский произнес прочувствованную речь, лучшую из всех слышанных мною на съезде, на тему: "Как положить конец распре славян между собой". Еврейские погромы и подозреваемое участие в них правительственных агентов резко осуждалось. И такие откровенные заявления, как, напр[имер], мое о том, что республика кажется мне в России так же мало мыслимой, как монархия во Франции, встречали осуждение в представителях не одних наиболее левых течений. Менее всего сочувствия оказано было тому постановлению съезда, которое высказывалось за автономию Царства Польского.

А между тем, если бы ему суждено было стать действительностью, едва ли бы австрийцы встречали бы в нынешнюю войну то сочувствие, которое облегчает их дело на всем пути от Калита до Люблина и Варшавы. Правительство, по крайней мере, " лице Витте искало поддержки общественных деятелей. Не кто иной, как Петрункевич, получил от Витте уведомление о необходимости не усиливать розни в минуту серьезной опасности, созданным и одновременным брожением и среди моряков в Севастополе и среди латышей в Риге.