И действительно, даже раньше этого срока мне удалось выяснить, что Витте в это время только продолжал считаться главой правительства. Выход его из министерства был приостановлен волей Государя, чтобы не помешать счастливому исходу переговоров о займе в Париже. Несмотря на оказанную мне любезность и желание задержать меня для разговоров о переживаемом Россией моменте, я ушел от председателя Совета в настроении, как верно передала напечатанная в ближайшем номере "Страны" статья о том, что нет более жалкого положения, как то, которое заставляет Председателя Совета Министров оправдывать меры, принятые правительством, упорством того или другого его членов.
Когда на расстоянии нескольких недель, почти накануне открытия Думы, последовала смена правительства и во главе стал Горемыкин, я, встретившись на съезде кадет с баронессой Вар[варой] Ив[ановной] Икскуль, приглашенный в тот же день на обед в семью Горемыкина, шутя сказал ей: "А спросите Вашего хозяина, насколько примеримо с чувством законности отправлять в административную ссылку выборщика от Харьковской губ[ернии]". "Я исполню Ваше желание, — ответила мне баронесса, — и пришлю Вам ответ по телефону".
В тот же день Варвара Ивановна уведомила меня о следующем. Горемыкин сказал ей, что ему не нужно было напоминания проф[ессора] Кавалевского, чтобы распорядиться об освобождении Гредескула. Несколько дней спустя, я увидел моего товарища в Петербурге, но уже депутатом г. Харькова. Он был выбран заочно, а перенесенное им "дешевое мученичество" послужило причиной тому, что кадетская партия наметила его в кандидаты на пост второго товарища председателя Государственной Думы.
Прежде чем выйти в отставку, правительство С.Ю. Витте обнародовало новый текст основных законов и положение о Государственном Совете, как о нашей первой палате. Либеральная партия, по-видимому, сочла этот новый проект совершенной для себя неожиданностью. Наиболее левые газеты пропагандировали мысль об однопалатной системе и имели неосторожность говорить о Думе, как об учредительном собрании.
Когда обнародован был проект создания из пополненного на половину выборными членами Государственного Совета — нашей Верхней Палаты, печать за немногими исключениями заговорила о предательстве.
За критикой нового положения точно забыли о необходимости отрицательного отношения и к той редакции, какая предложена была для основных законов. А между тем, в ней и заключалась наибольшая опасность для обещанного нам нового строя. Ведь, в "Учреждении Государственного Совета" сказано, а в "основных законах" находится знаменитая 87-ая статья, позволяющая правительству в промежуток между сессиями палат издавать, что ему вздумается, совершенно обходя обещания манифеста 17-го октября, что у нас не будет впредь "закона без Думы".
Если бы печать с большей сдержанностью отнеслась к критике обнародованных законопроектов, го многое можно было бы исправить в них.
В этом я имел случай убедиться вскоре по следующим обстоятельствам, которые заслуживают упоминания. Ко мне явился рано утром бывший товарищ министра финансов И. Ковалевский — мой сотрудник по "Стране", в сопровождении ранее неизвестного мне старика, имя которого я забыл. Он стоял во главе какого-то предприятия на Урале и пользовался, по-видимому, доверием генерала Трепова.
Причиной их обращения ко мне было выраженное самим генералом желание, чтобы я, как специалист государственного права, сделал мои замечания по отдельным статьям как проекта "основных законов", так и "Учреждения Государственного Совета". Я не знал лично генерала Трепова и не имел ближайших причин искать его знакомства, поэтому я уклонился от поездки к нему в Царское Село.
Но в то же время я не счел себя вправе отказать в исполнении возложенного на меня поручения. Я посвятил целый вечер и часть ночи комментированию новых законопроектов. Едва ли, за исключением совершенно ничтожных поправок, мои замечания имели какой-либо практический результат. Но я слышал впоследствии от самого графа Витте, что при свидании с Государем, он поражен был несколькими, высказанными им соображениями чисто юридического характера и долгое время недоумевал, каков был их настоящий источник.
Мои комментарии потому уже не могли быть успешными, что в них я старался дать определенный и ясный ответ на вопросы, волновавшие в то время русское общество и которые сознательно оставляемы были втуне.
Одним из таких вопросов и едва ли не важнейшим был вопрос об изменении первой статьи текста "основных законов". Государь всероссийский, — согласно новой редакции первой статьи, — переставал быть неограниченным и оставался в то же время самодержавным. Была ли это простая тавтология или оба эпитета нисколько не покрывали друг друга. Профессором Ключевским было выяснено в его лекциях, что термин самодержавный введенный у нас в употребление со времени царя Ивана III, есть передача греческого термина autocrator, смысл которого тот, что русское государство и носитель верховной власти в нем независимы ни от какой внешней силы. Такой силой некогда была Золотая Орда. Когда свергнуто было окончательно татарское иго, Московское царство и его Повелитель стали самодержавными.
Эти же соображения были представлены, как я слышал впоследствии от проф[ессора] Ивановского, и в той комиссии, которой было предоставлено еще при министре Булыгине изготовить проект новых государственных учреждений. В эту комиссию, членом которой был и проф[ессор] Ивановский, представлено было несколько проектов пересмотра основных законов. В том, автором которого был директор С.-Петербургского лицея Соломон, удержано было упоминание о самодержавности Государя. Когда некоторыми членами комиссии высказано было опасение, чтобы такое упоминание не подало повода к толкованию в смысле сохранения неограниченности за русским монархом, Соломон заметил, что предвидеть будущего нельзя, что такое смешение понятий, пожалуй, будет полезным.
Чтобы положить ему конец, я в моих поправках предложил следующую редакцию первой статьи. "Государь всероссийский есть монарх самодержавной империи, которому не только в законе, но и в совесть повиноваться сам Бог повелел". Последняя часть фразы была мною удержана, так как она передает понятие о том, что Государю следует повиноваться не только как светской, но и духовной власти — главе Церкви, совершенно однохарактерное выражение встречается в тексте Синода Англиканской церкви, собранного в правление Иакова I. Англиканская Церковь придерживается, как известно, того цезаре-папизма, что и Русская Церковь. Когда я прочел мою поправку пришедшим за моим комментарием лицам, они объявили: "Что, что, а уж это пройти не может". Я, тем не менее, не согласился ни на какие изменения и передал в их руки его девственной невинности изготовленный мною проект изменений в Основных Законах. Разумеется, это не мешало мне предвидеть его судьбу. Если он уцелел в какой-нибудь канцелярии, то ему суждено когда-нибудь увидеть свет, и тогда убедятся в том, что никакие соображения не могли помешать профессору, едва возвращенному на кафедру после восемнадцатилетнего устранения от нее, подать голос за то, чтобы в России созданы были настоящие, а не мнимоконституционные порядки.
Свободное копирование
