Опять на родине... - 9

Русское министерство давно уже косо смотрело на нашу школу. Открытый им поход против Евг[ения] Валент[иновича] де Роберти намеривались распространить и на других профессоров. По словам русского посла Лобанова, сказанным им при свидании с де Роберти, мне также должны были предложить, или приостановить мою преподавательскую деятельность в Париже, или перейти, или же сделаться эмигрантом. События, произошедшие в России со времени неудачной войны с Японией и начавшийся подъем, если не народных масс, то интеллигенции против бюрократической расправы, заставили отсрочить выполнение угроз, но не изменили отношение правительства к нашей педагогической затее.

Немудрено поэтому, если агенты-провокаторы сочли нужным использовать раскол между преподавателями и слушателями, вызванный различной оценкой революционных выступлений в лето 1905 года. То, что для меня было погромами, в глазах части моей аудитории являлось справедливым возмездием русского народа своим вековым угнетателям.

Азефовщина вмешалась в эту внутреннюю распрю, стараясь обострить ее. Кстати сказать, в числе наших слушателей за все пятилетие существование школы была и жена самого Азефа[1]. Вероятно, по временам появлялся и он. По крайней мере, де Роберти показалось знакомым его лицо, когда, месяцы спустя, он случайно встретил его у М. Морозова. На мысли о том, что русская агентура принимала участие во внутренней судьбе нашей школы, навел меня вопрос, сделанный мне Витте, при первом свидании с ним зимой 1906 года. Он спросил меня о судьбе школы. Когда я ему сказал, что она закрыта, он с улыбкой заметил, что причина закрытия ему хорошо известна. Мои товарищи отказались продолжать преподавание, за исключением одного Трачевского[2]. Он сделал попытку продолжать свои чтения, но вскоре покинул Париж и вернулся в Россию.