II.
 

С самого моего приезда в Петербург, я сразу очутился в центре всего движения. Меня встретили известием, что петербургский градоначальник запретил мне чтение лекций, но что Совет С.-Петербургского Политехникума вторично постановил просить меня открыть курс преподавания в нем конституционного права. От меня зависело подчиниться тому или другому решению. Не долго думая, я согласился на то, чтобы исполнить постановление Совета. В день, назначенный для открытия моих чтений, пришла бумага, извещавшая, что градоначальник не делает более возражений против моего выступления в роли лектора. Очевидно, министру удалось убедить его в необходимости уступить настояниям профессорской коллегии. Я нашел в актовом зале Политехникума от 2-х до 3-х тысяч слушателей, которые, видимо, ждали от меня продолжительного вступления, всецело посвященного оценке переживаемых событий. Велико было поэтому их удивление, когда с первых моих слов они убедились в том, что я намерен сразу ввести их в судьбы английского парламента и заставить их мысленно перенестись в XIII столетие, тем не менее они покрыли меня дружными и долго непрекращавшимися аплодисментами. Но не долго продолжались мои чтения, после третьей лекции началась забастовка, и я в состоянии был возобновить мой курс только в следующем академическом году.

События шли быстро. Промышленные заведения, а за ними магазины закрывались, целые кварталы Петербурга оставались по ночам без освещения, ожидали остановки железнодорожного сообщения. Не имея возможности вести преподавание в Петербурге, я решился вернуться в Париж, куда звали меня мои товарищи по преподаванию в "Русской школе" общественных наук. По просьбе слушателей, я посвятил первую мою лекцию в Париже картине переживаемого нами момента. Я счел нужным назвать вещи по их имени и высказал соболезнование, что происходящие в России погромы вредят делу обновления. Часть моей аудитории освистала меня, часть поддержала своими аплодисментами. Я закончил выражением моей признательности тем и другим, что в отношении лектора к аудитории я всего более ценю искренность[1].

На следующий день моими товарищами были получены угрожающие письма, в которых говорилось, что если я посмею взойти на кафедру, в меня будут стрелять. Я и в настоящее время не могу дать себе отчета в том, кем были писаны эти письма: слушателями ли школы, или агентами-провокаторами, которые и ранее старались испортить мои отношения к учащимся, распространяя слухи о моем юдофобстве (?). Позднее, при первом свидании с главой правительства графом С.Ю. Витте[2] я наведен был некоторыми его вопросами на мысль о том, что тайные агенты русского правительства не остались безучастными в устроенном мне приеме.