Я забегаю вперед и мне нужно снова вернуться к моему пребыванию в Москве. Оно закончилось присутствием на съезде земских деятелей осенью 1905 года[1]. Без всякого основания, ввиду той популярности, какой пользовались в это время люди, никогда не изменявшие либеральному знамени, я и Милюков были приглашены к участию на этом съезде, с таким же правом голоса, как и сомнительные уполномоченные от земств и городов. Все отличие их от нас сводилось к тому, то они действительно принадлежали к числу гласных. На этом съезде обсуждались отдельные вопросы русского государственного устройства. Все высказывались в смысле расширения полномочий, данных Думе Булыгинской конституцией "и в пользу упрочения так называемых необходимых вольностей" или публичных прав граждан.

Но съезду предстояло обсудить и аграрную программу. Вопрос об обязательном выкупе помещичьих земель государством для наделения ими безземельных и малоземельных крестьян был уже поставлен на очередь.

Я вызвал недовольство большинства, предлагая, чтобы эта мера была приложена к одним владельцам латифундий. Мне известен был пример человека, занимавшего скромное положение, профессора химии в Москве, и владевшего 200 тысячами десятин земли в Костромской губ. (проф[ессор] Лугинин). Эти земли давали ему слабый доход. Выкуп части их правительством, даже по пониженной оценке, по так называемой "справедливой оценке", разумеется, не повел бы его к разорению.

Мне указывали на примеры людей, которые, как семья Юсуповых или какой-то кн[язь] Галицын из Пермской губ[ернии], владели сотнями тысяч десятин. Очевидно, что, распоряжение правительством этими землями под условием вознаграждения не имело бы характера какого-то общественного катаклизма. Моя мысль сводилась к тому, что казенных земель и латифундий достаточно для того, чтобы вместе с свободными землями в Сибири образовать фонд, из которого бы правительство, заведуя само делом переселения, могло бы выкроить наделы для безземельных крестьян. Я думал поэтому, заодно с проф[ессором] политической экономии в Харькове Левицким, что надо начать не с установления какого-то минимума в сто или пятьдесят десятин, оставленных правительством в руках каждого из владельцев поместий, а наоборот, с борьбы с латифундиями, широким развитием переселенческих операций и раздачей казенных земель не в одну аренду, но и в собственность крестьян.

Мое заявление не встретило ни малейшего сочувствия, и охладели отношения ко мне — многих из тех, кто впоследствии вошел в партию конституционно-демократическую. Но и в ее рядах были люди, которые внутренно, по-видимому, разделяли мою точку зрения на неосуществимость аграрной реформы в тех границах, в каких она была задумана кадетами или, вернее, что последствием ее проведения будет то, что все, даже сочувствующее либералам дворянство, отброшено будет в сторону его врагов, и что мы сами, таким образом, будем содействовать успеху контрреволюции.

На мой вопрос князю Петру Долгорукову[2]: "Когда приняты будут решения по аграрной программе?". — Мной получен был следующий ответ: "В 12 ч. ночи последнего дня заседания".

Нужно ли прибавлять, что эти 12 ч. пробили, прежде чем приняты какие-либо решения. Хотя я и попал в число членов, избранных съездом для подготовки будущих собраний тех же земских и городских деятелей, но мой полууспех на конгрессе невольно вызвал в моем уме мысль о том, не вернуться ли прямо из Москвы за границу, благо наступало время возобновить преподавание в "Русской школе" общественных наук в Париже.

Одно из обстоятельств помешало мне осуществить этот план: это была крайне ругательная статья, написанная против меня и некоторых моих единомышленников в "Московских ведомостях"[3] — не кем иным, как известным в настоящее время г. Пуришкевичем. На мой вопрос, кто этот господин, мне ответили, что это полусумасшедший, на которого не следует обращать внимание. Статьей никто не оскорблялся из лиц, непосредственно ею задетых.

Еще меньше могла идти речь об огорчении. Всех взволновало то, что в тех же "Московских ведомостях" и чуть ли не в том же No появилась статья А.И. Гучкова, рывшая глубокую яму между ним и его единомышленниками и теми, кто впоследствии примкнул к конст[итуционным]-демократам и близким к ним партиям. На Гучкова, как на талантливого оратора, хорошо подкованного по многим вопросам, находчивого, остроумного и смелого, в Москве низлагались большие надежды и далеко не одним богатым купечеством и крупными промышленниками. Нет, они, наоборот, относились к нему несколько свысока, как к человеку, не владевшему собственным капиталом и ведшему дела П.П. Боткина (чайного торговца)[4]. Им дорожил средний класс, испытавший на себе влияние узкого национализма Каткова, полякофобствовавший, подобно ему, и в то же время готовый пойти на опыт не демократических, а свободных учреждений, готовый проводить политическую реформу, но отнюдь не социальную, а тем более аграрную.