В Москве и впоследствии в С.-Петербурге я встретился вскоре с тем же, но несравненно в большем масштабе. На собрании у князя Павла Долгорукого, сознаванном по случаю приезда Стада, конституционные и демократические запросы сказались с большей яркостью.
Редактор английского журнала "Обозрение обозрений" давно интересовался русскими делами. Месяцы и годы, непосредственно предшествовавшие русско-турецкой войне, он в небольшой газетке, кажется, озаглавленной "Северный Шотландец", доказывал, что Россия не преследует себялюбивых целей, а желает оказать деятельную поддержку единоверным с нею славянам. Ольга Алексеевна Новикова, писавшая в то время в английском журнале под псевдонимом O.K. (Ольга Киреева), сестра убитого в сербской войне русского добровольца, принимала Стэда в своем салоне в Лондоне, вместе с Кинглеком и вождями кружка, симпатизировавшего России.
Главой этого кружка, как известно, сделался Гладстон, а Стэд в своем "Северном Шотландце" охотно преломлял копья в защиту взглядов "великого старика".
Когда Стэд услышал, что в России начался поворот в сторону представительных учреждений, он поддался вполне понятному, особенно для англичанина, чувству доброжелательной любознательности. Прибыв в С.-Петербург, он имел не одно свидание с всемогущим Треповым, градоначальником С.-Петербурга, и добился от него одновременно и освобождения Милюкова, и права разъезжать по России с лекциями о современном положении и защитой, в частности, Булыгинской Думы. Этим он и занялся на собрании у Павла Долгорукого.
В числе возражавших ему выступил и я. При наших позднейших встречах он нередко пенял на меня, говоря: "You lectured me" {"Вы поучаете меня" (англ.).}. И действительно, то, что ему пришлось выслушать от нас, было настоящей отповедью. Мы никак не могли понять, чего ради он взял на себя миссию объяснять русским высокие качества придуманных для них государственных порядков, — он, англичанин, которому, по тому самому, было ясно все несовершенство Булыгинской конституции. Стэд не послушался нас и уехал в Саратов для прочтения лекции о том же предмете. Она, разумеется, не имела ни малейшего успеха.
В С.-Петербурге, месяц спустя, я снова встретился со Стадом в Европейской гостинице, где я снимал в течение всей зимы квартиру. Мы сошлись добрыми знакомыми, и он жаловался мне на то недоверие, с которым относятся к нему мои соотечественники левого направления.
За эти немногие встречи мне легко было понять действительный характер Стэда. Это был человек, в котором мистицизм уживался с большой деловитостью или, вернее сказать: из самого своего мистицизма он умел делать деньгу. Свидания с императорами, о которых громко возвещалось в его журналах, вербовали ему значительное число читателей и в Англии, и по ту сторону океана. Но той же цели служили и отчеты о спиритических сеансах, в которых, разумеется, задним числом сообщалось об осуществившихся предсказаниях.
Однажды Стэд явился завтракать со мной в путевом костюме, объявляя, что он сегодня же уезжает в Гельсингфорс. — Почему, — спросил я. — А потому, что ночью ко мне явилась тень отца, — гласил ответ, — и я явственно услышал его слова: "Вильям, тебе не исправить всего зла на земле".
Я узнал, что Стэд уехал из С.-Петербурга накануне переворота в Финляндии. Он, очевидно, своевременно был уведомлен, что финляндцы готовятся создать у себя новые государственные порядки и опасался, что вследствие этого путь на Финляндию будет отрезан.
В ближайшем году я снова увиделся со Стэдом, приехавшим к нам уже простым туристом без всяких полномочий от Трепова или кого-либо другого. Это было весной или ранним летом, и мы с Милюковым решили почтить его обедом в загородном ресторане.
Все же Милюков обязан был ему своим освобождением. Стэд доказал, как нельзя лучше, что это выгодно для самого правительства, так как может ослабить недовольство, вызванное совершенно произвольным задержанием. Над Милюковым тяготело подозрение, что он был членом Союза Союзов. Но так как этот Союз Союзов ничем реальным не заявил о себе, то держать Милюкова в крепости не было основания. Увиделся я со Стэдом в Лондоне, в роковой день роспуска Первой Государственной Думы.
Я прибыл в Лондон накануне, во главе пятичленовой комиссии, отправленной Государственной Думой на международный съезд сторонников мира. Пришло известие, что Дума закрыта. Мы собрались в числе четырех человек (Острогорский, Родичев, С[вечин] и я) для выработки совместно текста заявления о том, что мешает нам принимать участие в дальнейших работах съезда и заставляет вернуться немедленно на родину. Текст выработан был Острогорским, а прочесть его было поручено мне, как главе депутации. Едва громким голосом произнесено было мной несколько слов, сообщающих факт роспуска Думы и нашу решимость спешить домой, с целью отстаивать дарованные нам вольности, как у меня из рук была вырвана бумажка, по которой я читал, и не кем другим, как Стэдом. В то же время с большим волнением Стэд сказал мне: "Хотите, я поеду к нему, он убедится моими доводами, что надо немедленно добрать Думу". Он — это был не кто другой, как Император Николай II.
Таков был Стэд — этот идеалист и в то же время ловкий журнальный деятель. Он, разумеется, поспешил наполнить ближайший номер своего "Обозрения" всякими, якобы, интимными подробностями о Царе, царской семье, приложить фотографические снимки и дал отповедь по адресу распущенной Государственной Думы.
Свободное копирование
