По Америке - 11

В год моей вторичной поездки в Америку, когда я призван был прочесть в Чикагском университете курс по истории русских государственных учреждений, с тех пор появившийся на трех языках: на английском, — в издании университета, на французском — в библиотеке по Политическим наукам, издаваемой проф. Жезом в Париже, и, наконец, на русском, — в вольной и не всегда аккуратной передаче, сделанной в Петербурге {Ковалевский М.М. История политических учреждений нового времени. СПб., 1910.}, мне пришлось в течение целого семестра знакомиться с жизнью профессоров и студентов, присутствовать на их празднествах, посещать их клубы и входить в довольно тесное общение с кругами, близко стоящими к предприятию Рокфеллера.

Постепенно "американизируясь", я переставал находить странным очень многое, что на первых порах меня, как европейского профессора, не только поражало, но и коробило. Помирился я и с возможностью чтения самостоятельного курса о деле Дрейфуса[1], и с лекциями на французском языке о французской литературе, читанными приезжим из Парижа французом, лекции, в конце которых аудитория призналась лектору, что, к сожалению, французский язык ей непонятен. Но акт Чикагского университета и в настоящее время тревожит мое воображение своей необычайностью.

Началось дело с того, что избрали временного почетного ректора, и выбор пал, разумеется, не на кого другого, как на благотворителя Рокфеллера. Рокфеллер произнес краткую речь, расхваленную затем в газетах за ее остроумие. Он сказал, между прочим, что, не будучи специалистом по юриспруденции, он не возьмется решать, владел ли Иона, сидя во чреве китовом[2], как собственник, или как арендатор.

После речи произошел следующий публичный обмен мыслей между фактическим ректором и ректором почетным. Г. Герпер выразил, между прочим, надежду, что университет в скором будущем будет владеть миллионами долларов, г. Рокфеллер ответил ему, что предвидит наступление такого блестящего будущего, но не в ближайшее время. Университет не прочь поделиться своими деньгами и с наиболее выдающимися знатоками американской истории за границей. Известный Вангольст кончал при мне свое преподавание в Чикаго, оклад его не оставлял желать лучшего.

Но вся обстановка университетской жизни, по-видимому, не пришлась по вкусу баденскому ученому, да и его коллеги, по-видимому, не сохранили о нем особенно приятного воспоминания.

Я не знаю, как поставлено преподавание точных наук. На приглашение знаменитых математиков из Оксфорда и Кембриджа всегда находятся у университета нужные средства. Но насколько слушатели подготовлены к посещению их лекций, — это другой вопрос.

Мне сообщали, шутя, что на лекциях Кембриджского математика сидел один Оксфордский, а на лекциях Оксфордского — один Кембриджский.

Я едва ли погрешу против истины, сказав, что Рокфеллеровский университет более отвечает понятию учебного, чем ученого учреждения. Это приблизительно то, какое покойный Кассо приписывал и русским университетам, утверждая, на мой взгляд, совершенно ошибочно, что мы до творческой науки еще не доросли, что для этого существует, мол, Академия, — первенствующее научное сословие, как значится в ее уставе, а для университетов достаточно, мол, и того, что они ежегодно выпускают большее или меньшее число кандидатов на всякие служебные должности с дипломами 1-го и 2-го разряда. В

се мои воспоминания из университетской жизни обеих столиц энергично протестуют против такой оценки.

Задолго до того, чтобы сделаться академиками, люди, как Буслаев[3], Тихонравов[4], С.М. Соловьев, Б.Н. Чичерин и десятки других, более молодых и столь же преданных своей науке специалистов, Ключевский, Миллер[5], Корш, Тимирязев[6], говорили новое со своих кафедр и этим новым волновали умы и сердца своих слушателей. Профессор-учебник всегда сидел в пустой аудитории, и, если в наши дни слушатели являются на лекции по уговору в определенном числе и соблюдая известную смену, то потому, что при назначении профессоров более руководствовались служебной готовностью, чем научной подготовленностью лекторов.