Глава VI
 По Америке 
  

[I]
 

Мне дважды пришлось ездить в Соединенные Штаты, в 1881 г. и двадцать лет спустя. Первый раз я воспользовался моей двухлетней командировкой с научной целью. Проведши год в Италии и полгода в Испании, я оставшиеся свободные месяцы провел на той стороне океана. Выбрал я для переезда самое неудобное время — самое начало весны. По дороге встретились ледяные горы, охладившие наш путь на ряд часов, но не вызвавшие особой паники. Море все время было бурным. Не прошло и нескольких часов со времени отъезда из Ливерпуля, как я уже лежал больным в каюте. Когда, дни спустя, меня пришли предупредить о необходимости быть наготове, ввиду показавшихся вдали ледяных гор, двигавшихся с необыкновенной быстротой, я был в таком состоянии, что только махнул рукой. Продолжавшаяся качка едва позволила мне приподняться, чтобы посмотреть на ледяные чудовища через окно каюты. Они неслись с невероятной быстротой, вероятно, на расстоянии 1—2 километров от нас. Часа через два мы почувствовали нашу даль от них переходом к более мягкой температуре. Я настолько был истощен морской болезнью и невозможностью удержать пищу в желудке, что почти все время проводил в каком-то полусне. Переезд длился целых 10 дней, и только подходя к американскому берегу, море стало спокойнее, и я, одевшись, вышел на палубу. Поразительное впечатление производит вход в Гудзонскую бухту. Пароход движется медленно, стоит около часу, чтобы дать возможность таможенной страже исполнить свои несложные обязанности. Пассажиров приглашают в столовую, рассаживают в кресла, поместив в центре осмотрщиков. Медленно, один за другим, подвигались мы к ним, пересаживаясь с кресла на кресло. Точно на исповеди, тихим голосом надсмотрщик спрашивал нас — привезли ли мы новое платье и на сумму не свыше 500 долларов. Все почти дамы, точно условившись, отмечали, что привезли, но не выше, как на указанную сумму. Некоторые из них признались мне, что ни одна уважающая себя американка не станет в Париже заказывать себе столь дешевых платьев. Это хорошо известно и таможенным чиновникам, и допрос делается формы ради.

Когда я в первый раз прибыл в Америку, строгостей при осмотре наших сундуков было сравнительно мало. Не то что во второй раз. Печать подняла тревогу против нарушений таможенного тарифа. Посыпались нападки и обличения, и начались придирки. От меня требовали, например, доказательства того, что привезенная мною рукопись написана моею рукою, иначе предстояло платить за нее, как за предмет роскоши. Все это благодаря пристрастному толкованию закона, предписывающего облагать пошлиной и ценные предметы, покупаемые у старьевщиков, в числе их, конечно, могут быть и старинные пергамента с миниатюрами и выведенными красками титлами со всякого рода украшениями.

Мое положение было трудным. Рукопись заключала мои лекции, но переписанные чужой рукой. Все трудности исчезли, как только подоспевший на мою выручку еврей взял с меня три доллара. Распределение их он милостиво принял на себя и затем с торжеством повел меня к выходу, усадил в карету с зеркальными окнами, вроде тех, в каких в Москве возят невест на показ. Через несколько минут она остановилась перед гостиницей, но эти минуты обошлись мне в 5 долларов. Немудрено, если на следующий же день я счел нужным писать на родину просьбу о присылке денег, не рассчитывая на то, что взятого мною хватит для покрытия всех издержек.