Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 58

С горьким чувством я прочел на днях в газетах, что немецкое управление, введенное в Брюсселе, уже озаботилось устройством дарового обучения немецкому языку жителей бельгийской столицы. Еще огорчительнее было для меня чтение небольшого томика немецкого писателя Поля-Оскара Гекера, пьеса которого "Народ в оружии" в самом начале войны с большим успехом поставлена была в Берлине. Гекер, в качестве начальника отряда в немецком Ландвере, пишет свои воспоминания о трех месяцах, проведенных им во главе своего батальона. Ему поручено было отбирать оружие у бельгийцев в тех селах, которые были заподозрены в нападении на немецкие полки. Он рассказывает в своих воспоминаниях, между прочим, следующую сцену. В первом же бельгийском селении, в какое он попал со своим отрядом, по переходе через немецкую границу, он производит обыск в отдельных дворах, с целью открыть оружие. "Старик-домохозяин одного из этих дворов клянется, что у него никогда и не было никакого оружия. Сын его в отсутствии, Но, может, у него есть ружье. — Все домочадцы клянутся, что нет, и поднимают руки вверх.

Но в этой местности нередко стреляли в солдат из-за ограды, — нам нужно перевернуть все вверх дном. Последний раз я обращаюсь к домочадцам с напутственным словом. — Вам известно, что каждый житель, у которого найдено будет оружие, будет немедленно наказан за то смертью? — У нас нет оружия, — повторяют они. Посланные мною солдаты обыскивают погреб и жилые помещения, сад и конюшню. Я упорно смотрю на старика, который выдерживает мой взгляд. — Не имеете ли сделать мне признание в эту последнюю минуту. — Нет, господин офицер. Как 72-летний старик, клянусь вам... и в эту самую минуту совершается нечто ужасное: унтер-офицер с солдатом приводят мне молодого малого, они нашли его скрытым под соломою, в руках его было заряженное 5-ю патронами ружье. Дрожа всем телом, с цветом кожи, напоминающим сыр, он стоит передо мною с поднятыми руками. — Кто этот малый? — спрашиваю я старика. Как пораженные фомом, все домочадцы пали на колени и подняли вой. Старуха кричит — "Это мой сын, ради Господа Бога, не посягайте на его жизнь". Пятнадцатилетняя девушка рыдает раздирающим душу воплем. Задержанный пытается бежать, его прижимают к стене. Мне приходится вызвать в своем воображении образ немецких патрулей, выезжающих ночью в поле, в шлемы которых летят пули предателей — вольных стрелков, чтобы остаться в полном обладании своими нервами и отдать приказ: "Расстрелять. Три человека. Готово".

И из этих трех солдат, из которых два — отцы семейств в Берлине, а третий — сельский обыватель, ни один не моргнул даже глазом.

Наше дело правое. Мы попали на мерзавца, не заслуживающего снисхождения. Раздается залп. Дрожащее тело скорчилось и перестало двигаться. В голубой блузе заметны три отверстия. Глаза закрыты. Лицо не изменило своего выражения. Смерть, причиняемая нашим оружием не вызывает страданий. — Следовало бы старику зажечь над головою его "будку", — предлагает один из членов моего батальона. — Вперед. Марш,— отдаю я приказ. Трое — по-прежнему на коленях, а мертвый покоится у стены {См.: "Во главе моей компании", стр. 24—27. (Прим. М.М. Ковалевского.)}. И такие сцены повторялись не раз и на всем протяжении страны. Некоторые села совсем исчезли. "Вы не найдете больше на карте, — говорит Гекер, — ни Баттис, ни Визе. Это, конечно, несчастье для этих жителей, но не потеря для света. Иное дело — Лувен, в котором имеются шедевры архитектурного искусства: ратуша — позднего готического стиля, благородное здание церкви св. Петра, — драгоценность Брабандта. Сердце поворачивается при мысли, что такие произведения искусства могли сделаться жертвой пламени". Когда Гекер прибыл в Лувен, зажженный пруссаками пожар охватил всю уже центральную часть города, и его отряду пришлось сделать длинный обход (стр. 46 и следующие).

Я позволю себе спросить в заключение, какой русский писатель-патриот со времен Толстого позволил бы себе такое объективное описание кровавой расправы, в которой ему самому пришлось выполнять роль руководителя.