Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 55

Из всех тех, кто был основателем Нового университета, в живых остались Эдмонд Пикар, почти 80-летний старик, сохраняющий еще всю свежесть ума и способность поражать своих собеседников "огнем неожиданных эпиграмм". Он более не сенатор, но еще продолжает свою адвокатскую практику. Остался ли он прежним ненавистником евреев, я сказать не берусь. Но так как эта жидофобия, опасная в законодателе, со времени разрыва с его политической деятельностью совершенно обезврежена, отношение к нему в лагере рабочей партии, несомненно, улучшилось, особенно с тех пор, как он вышел из ее рядов. Я приглашен был на завтрак вместе с семьею Вандервельдов. Все время царило дружеское согласие, и Пикар обращался на ты даже к жене "великого Эмиля". Разговор касался литературы, искусства, политики, театра. Нет такой области, в которой бы Пикар не чувствовал себя дома, не исключая, разумеется, и юриспруденции, о которой за обедом говорилось мало. Зато стихам отведено было подобающее место. Лучший поэт Бельгии и один из лучших в мире, Вергаген {Так в тексте. Следует: Верхарн.}[1], бывший помощник присяжного поверенного Пикара, помощник, получивший от него совет не заниматься адвокатурой, к которой он не призван, и заняться поэзией, к которой у него Пикар открыл дарование. Этого поэта мы несколько месяцев спустя чествовали в Петербурге, на банкете, собравшем и писателей, как Мережковский, и литературных критиков, и профессоров. По приглашению устроителя Батюшкова, я председательствовал на этом банкете, соблюдая очередь между ораторами, наслаждаясь стихами нашего дорогого гостя и обмениваясь с ним воспоминаниями о нашем общем приятеле Пикаре.

Вергаген не единственный стихотворец, в судьбе которого Пикар принял живое участие: он был также дружен с любимым французским поэтом Верленом, и его бюст красуется в кабинете бельгийского адвоката-ученого.

Ближайшим виновником создания Нового университета, как я уже сказал, был Гильом де Греф. Он надеялся встретить поддержку в своем личном единомышленнике и друге, Гекторе Дени. Но последний в крайнюю минуту не решился разорвать со своим прежним товарищем, который всячески удерживал его, доказывая, что с его уходом буржуазная партия окончательно возьмет верх и о "полевении" больше и речи не будет. Дени остался и продолжал вести свою линию. Я слышал его на лекциях, посвященных им Прудону. Они имели характер личных воспоминаний и отчасти зашиты автора "Экономических противоречий" против Маркса и мирксистов.

Дени, как мне кажется, весьма верно указывал, что так называемый исторический материализм может считать в числе своих предшественников и теоретика "взаимности", предложенной им, как естественный исход из того столкновения интересов отдельных классов производителей, картину которого представляет современный общественный уклад. Оставаясь верным своему знамени, Г. Дени в то же время необходимо разошелся с кружком людей, положивших начало Новому университету и, прежде всего, с де Грефом. Они продолжали еще встречаться на собраниях того общества социальных реформ, которое основано было на средства известного бельгийского миллионера Сольвэ, по прозвищу "царь соды", так как он главный производитель этого товара во всем мире. Сольвэ, в молодости бывший простым рабочим, живо принимал и принимает к сердцу их интересы и имеет свою, весьма гипотетическую систему решения социального вопроса.

Не имея возможности отдаться сам разработке своих мыслей, он решился прибегнуть к содействию тех экономистов и социологов, которыми богат был Брюссель.

В общество вошли Дени, Гильом де Греф, Вандервельде и ряд других более молодых ученых, которых они постепенно привлекли в свое общество. Сольвэ не требовал от последнего исключительной разработки его доктрины и они, по-видимому, не спешили дать своим работам направление в этом смысле. Бывая в Брюсселе, я стал посещать и эти собрания общества Сольвэ, так как в них принимали участие самые близкие мне люди. Я прослушал здесь однажды богатый цифрами доклад Дени и интересное сообщение Вандервельда, вошедшее впоследствии в состав его книги "О социализме в Бельгии". Замечая, что члены созданного им и оплачиваемого кружка мало занимаются дорогими ему теориями или, вернее, гипотезами, Сольвэ подчинился влиянию самого молодого из членов общества, натуралиста Ваксвейлера, и с некоторой настойчивостью по его совету напомнил своим друзьям о ближайшей цели, им преследуемой, прося их сообразовать с нею свои дальнейшие труды.

Ни Дени, ни де Греф не сочли возможным при таких условиях остаться членами кружка. Вместе с ними вышел Вандервельде. Ваксвейлер остался хозяином положения и обратил кружок в какое-то подобие социологического института[2], печатающего многочисленные мемуары, но мало двигающего вперед науку об обществе. О разработке учений самого Сольвэ по-прежнему нет и помина, по всей вероятности, потому, что они такой разработки не допускают.