Я слышал Элизе, как лектора, в Новом университете. Он пользовался всяким удобным и неудобным случаем, чтобы поговорить о блаженстве тех, кто живет вне государства и обязательного подданства. Заходила речь о дикарях, живущих в грязи и часто умирающих от голода, и он сравнивал их привольную жизнь с жизнью угнетаемых милитаризмом и капитализмом пролетариев. Он не замечал частых улыбок на устах своих слушателей и говорил с внутренней убежденностью. Относился он к ним с родительским благодушием, как к товарищам, от которых он, будто бы, и сам может многому научиться. Слушатели не всегда способны были оценить благодушие своего учителя и, по-видимому, не давали себе отчета в той массе разнообразных сведений, какими готов был поделиться этот географ. Однажды перед началом курса он обратился к своей аудитории, на 3/4 составленной из русских, с предложением прочесть им географию России, прибавляя: "Мы будем обмениваться нашими сведениями". Аудитория, поразмыслив, решила, что, состоя из русских, она знает географию России лучше Реклю, и поспешила сообщить ему текст этого постановления. Элизе нисколько не обиделся и стал читать лекции по географии Америки.
Труженик он был неимоверный. Сотни томов поглощались им, прежде чем он решался приступить даже к первоначальному вопросу. О материальном благополучии он заботился весьма мало.
Когда банкир, у которого хранились собранные деньги для оплаты какого-то грандиозного предприятия по географии, затеянного Элизе Реклю и на которое приглашено было им немало молодых работников, внезапно исчез из Брюсселя вместе со своей кассой, новые томы Реклю пошли на покрытие образовавшегося недочета.
Элизе Реклю и умер, не оставив состояния и, кажется, не вполне расплатившись со своими неожиданными кредиторами. Не щадя своих денег, он охотно принимал пожертвования других, если только эти пожертвования могли пойти на пользу столько же географии, сколько и философствующих анархистов. Одно время в Новом университете ему не хотели простить того, что суммы, ассигнованные одной благотворительницей на покрытие нужд всей коллегии, переведены были затем всецело в распоряжение Института географии при том же университете, которым заведовал сам Реклю.
Нечего, однако, прибавлять, что из этих сумм ни один франк не остался в руках заведующего. Гашет в Париже издавал томы Реклю на условиях, только окупавших труд их автора. Добавочный доход доставляли ему переводы его книг, между прочим, на русский язык. За это дело, если память мне не изменяет, взялся Павленков или Пантелеев.
Я видел в последний раз Элизе Реклю в обстановке, которая навсегда останется у меня в памяти. Его брат Эли умирал. Мы собрались на его квартире. Я только что вышел из комнаты пораженного параличом человека, который, подав мне руку, еще внятным голосом произнес: "Должно быть, я был хороший человек, если столько хороших людей пришли со мною проститься". В соседней к умирающему комнате стояли приятели, единомышленники и просто товарищи по преподаванию.
К нам вскоре присоединился и Элизе. Он справился о состоянии больного, от него не скрыли истины, и он, стоя, как бы замер на месте. Под большим лбом обитали черные глаза, преисполненные в эту минуту глубокой скорби. Эти глаза, вероятно, памятны всем, знавшим Элизе. Они отчасти напоминали собою глаза Тургенева, о котором Писемский[1] мне однажды сказал: "Ну, как ждать изображения сильных типов от человека, у которого глаза умирающей газели".
Наружность у Элизе Реклю была в высшей степени выгодная, если не считать его малого роста и непропорционального развития черепа. Бюст его, сделанный известным бельгийским скульптором, имени которого я сейчас не припомню, но которого знают все, знакомые с историей новейшего искусства, как автора незаконченного памятника "Труду", не удовлетворял самому Реклю.
Я видел этот бюст в ателье скульптора и нашел сходным с оригиналом. Художнику не удалось только передать удивительные глаза, в которых отражалась вся психология этого замечательного человека. Семья Реклю родом из Гасконии.
Его отец был протестантским пастором. Дети воспитаны были в самых строгих правилах. Но ни один из них не остался религиозным. Старший, Эли Реклю, сделался историком религии и оставил по себе несколько томов, из которых едва ли не наиболее удачным надо считать книгу: "О народах первобытных" (Les primitifs); второй — Элизе — стал знаменитым географом и описателем быта всех народов земного шара; третий, Поль[2], умерший позднее двух других братьев, принадлежал к составу профессоров Парижской медицинской школы.
Свободное копирование
