Что в области истории самой Бельгии сделали работы льежских, лувенских, гентских и брюссельских профессоров и ученых, то же для истории зарождения и развития международных отношений сделали работы гентского профессора Лоренса и теперешнего заместителя кафедры международного права Нейса. Его трехтомное сочинение — кладезь учености.
Почти ежегодно Нейс проводит летние каникулы в упорной работе в библиотеке Британского музея, а плоды его исследования, касающиеся отдаленных эпох, или выходят отдельными монографиями, или появляются в издаваемом им же "Обозрении международного права и сравнительного законодательства" или, наконец, в примечаниях или дополнениях, какими уснащена его книга. Любопытно отметить, что этот начитаннейший в своем предмете писатель высказывает сомнение в том, чтобы его соотечественники призваны были к упорной научной работе. "Это у нас не в крови", — говорит он, шутя, и до некоторой степени его замечание верно в том смысле, что число талантливых компиляторов в Бельгии превышает число самостоятельных исследователей.
Лавеле, с необыкновенным разнообразием затронутых им научных тем, был таким идеальным компилятором. И если Лоран подарил нас рядом томов по "Истории человечества", то, разумеется, только потому, что умел использовать и чужие работы. На бельгийских ученых счастливо отражается смешанный состав населения — валлонцы живут бок о бок с фламандцами, французский язык раздается рядом с нижнегерманским, редкий ученый не владеет обоими, свободно читает столько же французские, сколько и немецкие книги. Когда в ранней молодости я впервые посетил Брюссель, в нем существовали еще кварталы, в которых население говорило по-французски.
В настоящее время это, по-видимому, более не встречается. Исключение представляют прибывшие из Фландрии рабочие. Но если иметь в виду, что центр ее — Гент — отстоит от Брюсселя на расстоянии 2—3 часов езды по железной дороге, то всякому станет ясно, что бельгийцы по-прежнему двухъязычный народ.
Многие писатели из их среды пробовали себя на обоих языках. Одно время националистический сепаратизм шел в Бельгии дальше, чем где бы то ни было. Ведь именно в ней возник лозунг: "язык есть весть народа", то есть, всюду, где имеется общность языка, там должна существовать и политическая обособленность. От этой мысли современная Бельгия совершенно отказалась.
Но фламандцы и валлонцы одинаково дорожат сохранением и дальнейшим развитием своих культурных особенностей. Рядом с французской имеется и фламандская литература. Существует фламандский театр и фламандские писатели, специально поставляющие ему свои пьесы. Это не мешает тому, что некоторые бельгийцы с чисто фламандскими фамилиями, как, напр[имер], Метерлинк, Экгут или Роденбах пишут только по-французски.
Последнему, как известно, мы обязаны психологией чисто фламандского города Брюгге. "Мертвый Брюгге" (Bruges la morta) — таково название этого замечательного романа, который приобрел молодому и рано умершему писателю имя, быть может, более громкое в Париже, чем в Брюсселе. Есть также фламандцы, как мой приятель де Греф (это имя значит граф), которые на знают ни слова по-фламандски, хотя и говорят по-французски с особым местным акцентом, отчасти напоминающим немецкое произношение.
То же можно сказать и о Нейсе, но Эдмонд Пикар, Гектор Дени владеют французским языком не хуже парижанина и то же можно было сказать о Жансоне. "Droit pure", это своего рода возрождение естественного права, но на сравнительно исторической почве или, пожалуй, вернее — эта психология права, с которой Пикар связал свое имя и которая была бы немыслима без близкого знакомства автора с сочинениями Игеринга {Так в тексте. Следует: Иеринг.} и, в частности, с его "Духом римского права" в новом издании, включенном в популярную библиотеку доктора Лебон в Париже, не имела бы того успеха, каким она пользуется, если бы не была изложена прекрасною французскою речью и не отличалась теми качествами простоты и ясности, которой же приучили нас немецкие представители философско-юридических доктрин.
Свободное копирование
