Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 47

Брюссель недаром слывет маленьким Парижем. Его новейший квартал, примыкающий к обширному проспекту королевы Луизы, в миниатюре напоминает Елисейские поля. Он заканчивается подобием Булонского леса, имеющим ту счастливую особенность, что в нем не пришлось рубить деревьев в год нашествия пруссаков. Парк этот, прекрасно содержимый, незаметно переходит в более дикие леса, которые тянутся на далекое расстояние от столицы в сторону Ляпольб. При входе в парк устроена была всемирная выставка, описанию которой я посвятил статью в "Вестнике Европы", воспроизводимую мною здесь почти без сокращений (см. мою статью в "Вестнике Европы" {Ковалевский М.М. С выставки (Письмо из Брюсселя) // Вестник Европы. 1910. No 10.}).

В дополнение того, что написано было мною несколько лет тому назад, я прибавлю еще два слова о все резче и резче сказывавшемся в брюссельской интеллигенции стремлении обособиться в своей литературе, в своем искусстве и во всем умственном и нравственном укладе своей жизни, от дающего тон всей французской культуры Парижа.

"Из бельгийцев постепенно вырабатывается, — сказал мне однажды Э. Пикар, — самостоятельная нация. Мы — потомки того умственного и художественного течения, которое проявилось в Испанских Нидерландах в кисти Рубенса, а позднее Брейгеля, и до сих пор определяет характер нашей живописи. За последнее десятилетие мы самостоятельно выступили в литературе с Метерлинком, Лемонье[1], Экудом. У нас есть уже свои поэты, из которых некоторые пользуются уже всемирной известностью. Наша наука испытала на себе благодетельное влияние, столько же западных, сколько и восточных соседей. Лоран[2], Лавеле {Так в тексте. Следует: Лавелэ.}[3], Принц Пирен[4] — известны широким кругам читателей".

Я вполне готов присоединиться к этому отзыву, но с оговоркой, что парижский книжный рынок настолько тяготеет над Брюсселем, что и за книгами Пирена, и за романами Метерлинка приходится обращаться в Париж.

В области истории, статистики и отчасти социологии бельгийцами сделано много. Они разрабатывают, как нельзя лучше, свой архивный материал. Бесподобная "История Бельгии" Пирена свидетельствует не только о том, какое влияние оказала на бельгийских исследователей германская школа исторической критики, но и о близости к тем живым истолкователям старины, каких дала Франция в лице Мишле[5], Кине[6], Фюстель де Куланжа.

Но сама работа Пирена сделалась возможной только благодаря тому, что ей предшествовал ряд монографических исследований, что Ипр и Гент, Льеж и Лувен нашли своих историков, сумевших исчерпать местные архивы с полнотою и уменьем, отличающем собою тех многочисленных работников, каких выпускает парижская "Школа хартий", и имена которых украшают собою издаваемую ею библиотеку. Кто читал "Век Артефельдов" Вандеркиндера и томы, посвященные "Истории Ипра" Вандерперебума, тому становится понятным, почему во 2-ом и 3-м томе своей "Истории Бельгии" Пирен имел возможность дать столь полную картину городской жизни XIII и XIV веков и того демократического течения, которое сделало из фландрских коммун таких же пионеров начала равенства и свободы, какими на Аппенинском полуострове была Флоренция, со времен Данте[7] и оканчивая веком Макиавелли[8].

Всего менее разработана пока экономическая история бельгийского средневековья, а потому можно только приветствовать и те издания, какие предприняты были за последнее время брюссельской Академией, с целью сделать доступными широким кругам исследователей цеховые распорядки XIII и XIV веков, и те попытки широкого обобщения этого наполовину еще рукописного материала, образцом которых можно считать недавнюю работу Пирена о различных формах, какие капитализм принял в Бельгии с самого своего зарождения и до окончательного его торжества. Работы бельгийских историков, по всей вероятности, поколеблят ту точку фения, которая видит в капитализме явление нового времени и добровольно закрывает глаза на спорадическое его проявление на расстоянии веков и тысячелетий. Ошибочность такой теории, в установлении которой одинаково повинны и Ротбертус {Так в тексте. Следует: Родбертус.}[9], и Карл Маркс, доказана была для древней Греции Мейером[10], а для средневековой Италии и Германии — новейшими исследователями их городского быта.

Теперь то же положение подвергается исчерпывающей критике школою Пирена, в которой далеко не последнее место приходится на долю молодого брюссельского архивиста Мареса, работавшего в архивах Ипра и открывшего в них многочисленные образцы тех lettres de foires, — ярмарочных квитанций, которые задолго до появления векселя служили орудием кредитных сделок, а следовательно, и условием, благоприятным развитию капитализма.