Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 34

Когда, в год всемирной выставки в Париже, 1-й год начавшегося столетия, я прибыл летом в Париж, ко мне обратился де Роберти с заявлением, что действительный ректор "университета Франции", известный философ Лиар и помощник министра народного просвещения Буржуа, обратился к нему с просьбой открыть при школе выставки особое русское отделение. Он имел случай обменяться по этому вопросу с членами русской колонии и все они пришли к тому заключению, что дело не обойдется без моего ближайшего участия. Я сперва ответил отказом, говоря, что не рассчитываю долго остаться в Париже.

Меня увлекли на обед к И.И. Щукину[1], брату известного московского капиталиста, давно поселившемуся в Париже, снимавшему обширную квартиру, в которой устроена им была прекрасная библиотека по русской истории и литературе. Эта библиотека, сказать мимоходом, была использована неизменным посетителем его обедов, поляком Валишевским[2], автором известных книг о Екатерине II и Петре I, к которым за последние годы присоединился ряд других томов, обнимающих всю историю России, начиная со времен Ивана Грозного и оканчивая Павлом I включительно.

Ив[ан] Ив[анович] Щукин был очень гостеприимен, умен, начитан, имел большое влечение к русским древностям и к истории искусства; эта последняя страсть заставляла его покупать картины известных мастеров. А кто покупает картины, тот обыкновенно кончает тем, что и перепродает их. В то время Щукин еще только собирал свою коллекцию. У него можно было встретить и немало иностранных художников, между прочим, весьма модного в наши дни испанца, нарисовавшего его портрет. Они, по-видимому, использовали его положение в среде не одной русской колонии в Париже, но и богатого московского купечества и через его посредство стали собирать немало картин новейших школ, начиная с импрессионистов и кончая декадентами.

Щукин любил женщин, а это любовь приводит к необходимости добывать деньгу. Он избрал для этого, по совету и настояниям русских и иностранных живописцев, торговлю всякого рода Греко[3] и Валаскецами {Так в тексте. Следует: Веласкес.}[4], из которых не все были настоящими. Я помню, как однажды он показывал такого сомнительного Валаскеца. Это был портрет какого-то не то испанца, не то южного француза в том, что со времен Ж.-Ж. Руссо стали называть армянским костюмом. Я обратил его внимание на то, что Руссо первый стал одеваться в такой костюм и, что, следовательно, нет основания думать, что Валаскец, живший много раньше, задался бы мыслью изобразить кого-либо в таком наряде. Там как его картины покупали не одни русские и американцы, которым легко сбыть всякую фальшь, то дело приняло для него трагический характер, — какой-то покупатель из Берлина пригрозил ему процессом.

Дела самозванного коллекционера пришли к этому времени в расстройство. Он не решился или не сумел вовремя откупиться. Дальнейшее я сообщаю уже со слов К. Маковского[5], так как в это время моя деятельность уже была перенесена в Петербург.

На очередном обеде, на котором присутствовал на этот раз и Маковский, Щукин обнаруживал, как и всегда, свое чисто московское благодушие, казался веселым, остроумным, предупредительным к желанию своих гостей и после обеда даже поразил их готовностью даром или за пустяк наделить их теми или другими экземплярами своей коллекции. Разошлись поздно. А утром до него нельзя было достучаться. Когда взломали дверь в его спальню, его нашли мертвым. Вскрытие показало, что он отравился.