Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 32

С Лавровым во время моих приездов в Париж я продолжал видеться еженедельно, разумеется, не у него на квартире. Он приходил обедать со мной в отдельном кабинете в ресторане "Фойо". Иногда я приводил кое-кого с собой. Мы говорили обо всем, кроме его революционной деятельности, так как были далеко не одного с ним лагеря и наши споры не повели бы ни к чему.

Но иногда он сам жаловался на тяжелое настроение, на то, что, за немногими исключениями, он мало с кем способен сблизиться в собственной среде. Однажды, под свежим впечатлением направленных против него упреков, что он жертвует жизнью доверчивых молодых людей, сам оставаясь в области "недосягаемости", он объявил мне, что переодетый монахом он перейдет русскую границу. Я от души расхохотался и разговора об этом больше не было. Лавров пользовался своими встречами с людьми далекими от его революционной пропаганды, но близкими к нему по своим научным работам, чтобы обменяться мыслями по вопросам, подымаемым им в отдельных главах его "Очерков по истории мысли".

Я не раз присутствовал при его беседах с Мечниковым и чаще всего — спорах с Гр[игорием] Ник[олаевичем] Вырубовым. Вырубов не прощал Лаврову его бесплодной, как он думал, агитации и тех жертв, какие она требовала, и под влиянием чувства раздражения не мог спокойно говорить о его научной работе.

Хотя Лавров и признавал себя последователем Конта, а следовательно, и единомышленником Вырубова, но последний продолжал считать его метафизиком-материалистом, готовым ухватиться за всякую гипотезу, малоподготовленным для того, чтобы с знанием дела писать о геологии и биологии, прочитывавшем новые книги без достаточной критики и, по мере составления им отдельных глав своей книги, компилятором, а не самостоятельным исследователем. Быть может, в этих нареканиях была и своя доля истины.

В вопросах более мне близких, — сравнительной этнологии и сравнительного права, — Лавров, разумеется, не был оригинален и потому в спорах, скажем, приверженцев матриархального или, наоборот, патриархального быта, как первобытного, занимал какое-то среднее место, не удовлетворяя, разумеется, ни тех, ни других.

Но начитанность его была весьма значительна, и основная мысль о разуме, руководящем историей и росте знания, как о господствующем факторе всех общественных изменений, не удовлетворяя марксистов, выдавала в нем сторонника положительной философии, а за нею и Гегелевской философии истории, в которой разум с эпитетом мирового прогуливается на протяжении веков по всему прошлому, настоящему и будущему человечеству. П[етр] Л[аврович] страдал еще одним недостатком, которого бы не простили ему французские читатели. Он не умел ввести подымаемых им вопросов в определенные рамки, страдал расплывчатостью, останавливался в истории мысли чересчур продолжительно на эпохе, когда самая эта мысль еще не зародилась, и потому не порождал в читателе надежды, что он когда-либо доведет его до конца.

Этого конца, в действительности, не настало, хотя в своих последних работах Лавров довольно близко подошел к современности. Перо выпало из его рук, когда он сидел за последней главой своей последней книги. Я имел от него письмо за несколько дней до постигшего его удара. Он писал мне, что скоро закончит свою рукопись и приступит к ее пересмотру. Этот пересмотр так и не воспоследовал. Сотрудник "Русского богатства", хорошо разбиравший его рукопись и искренно его любившей, согласился взять на себя нелегкий труд — ведение корректуры. Книга вышла в Москве в моем издании, под псевдонимом Доленга {А. Доленга [Лавров П.Л.]. Важнейшие моменты в истории мысли. М., 1903.}. Она разошлась мало.