Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 31

Кстати, об Азефе. Я едва не сделался его жертвой, и благодаря неосмотрительности того же Петра Лавр[овича]. Это было в первый год воцарения Александра III, когда наш бывший посол в Константинополе Игнатьев[1] сделался главой правительства на место Лорис-Меликова. Заговорили о созыве земского собора, взамен, якобы задуманного Лорис-Меликовым, парламента, о послаблениях по адресу печати, о свободе совести. В Париж явился с более менее финляндско-немецкой фамилией, оканчивающейся, если память мне не изменяет, на "айзен", в роли какого-то примирителя, человек с деньгами.

Я лично никогда его не видел, но Лавров однажды явился ко мне с невероятным предложением. От имени Игнатьева, мол, сделано обращение к заграничной эмиграции приостановить свою революционную деятельность ввиду затеваемой правительством перемены курса. Залогом ее будет возвращение Чернышевского в пределы Европейской России (что и воспоследовало в действительности) и отмена крайне репрессивных мер против газет и журналов (что, разумеется, не оправдалось, так что Стасюлевичу пришлось прекратить издание крайне умеренного, но либерального органа "Порядок").

Агент, якобы присланный Игнатьевым, предлагал эмигрантам уполномочить какое-нибудь лицо не из их среды, но пользующееся их полным доверием, поехать в Россию убедиться в том, что существует серьезное движение, поддерживаемое министром "в пользу обновления России", доложить обо всем этом по возвращении в Париж и, таким образом, содействовать прекращению террористической деятельности, требующей стольких жертв с обеих сторон. И вот Лавров, объявив мне предварительно с приятной улыбкой, что я пользуюсь доверием всех групп, партий и направлений, центральных и исполнительных комитетов уполномочен быть этим счастливым избранником.

Я с не менее приятной улыбкой ответил ему, что благодарю сердечно за это лестное доверие, прежде всего, его самого, так как предполагаю, что вся упомянутая им организация сводится к нему самому, а что затем высказываю сожаление, что он попал в руки подосланных к нему агентов и высказываю решительное нежелание провесть остаток дней в тундрах Сибири.

Лавров сделался пасмурным и заявил мне, что в таком случае ему остается обратиться только к Л.Н. Толстому. Не знаю, состоялось ли подобное обращение, но вполне уверен, что Л[ев] Н[иколаевич] отклонил бы предложение всякого посредничества.

Много лет прошло, прежде чем Бурцеву удалось раскрыть псевдоним этого далеко не самозванного миролюбца, который едва не впутал меня в беду. Оказалось, что он успел за это время жениться на девушке из хорошей бельгийской семьи, жил за границей и продолжал оказывать услуги "добровольного пособника" русского министерства внутренних дел.