Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 30

Петра Лавровича Лаврова я впервые встретил у К. Маркса в Лондоне. Он вскоре уехал в Париж и наше знакомство на время было прервано. Оно возобновилось во время одного из моих многочисленных приездов во Францию. Лавров писал "Историю мысли", интересовался моими работами в области первобытной культуры, сравнительной этнологии и права. Научные интересы сближали нас столько же, сколько социальные и политические делали нас чуждыми друг другу. Программа Лаврова часто менялась. Я не знал его в то время, когда он довольствовался одной проповедью "хождения в народ". Это было время издания его журнала "Вперед". Если под этим хождением разуметь серьезно сближение интеллигенции с народом, путем распространения в массе знания, известных нравственных и общественных запросов, то эта мысль столько же верна, сколько и обычна. Нигде никакие новые формы жизни общественной и политической, сколько религиозной и нравственной, не возникали без такого общения. Пророки ходили в народ, как ходили в него апостолы Христовой веры, как ходили в него впоследствии лолларды {Так в тексте. Следует: лолларды.}[1], сторонники Викилифа {Так в тексте. Следует: Уиклиф.}[2] и английские диссентеры или передовые сектанты XVII века. Весь вопрос в том, можно ли считать серьезным сближение с народом, съем в деревне мелочной лавочки и распространение отвлеченно написанных брошюр в близкой и дальней округе. Такое хождение изображено Тургеневым в его "Нови", изображено с теплым сочувствием и заметной иронией. Мне вполне понятно, почему в русской молодежи "Новь" вызывала раздражение, которое передалось и сторонникам нашего народничества. Когда я впервые представлен был Салтыкову, он с некоторым раздражением сказал мне: "Вы, кажется, из тех людей, которые благодарят Тургенева за то, что он выставил вас дураками". Салтыков не ошибся. Я, действительно, проникнут был чувством признательности по отношению к писателю, учившему нас не быть дураками.

Когда русское правительство стало ссылать наивных пропагандистов в Сибирь, ставя их в один ряд с уголовными преступниками, Лавров подчинился овладевшему его единомышленниками чувству мести. Но в новой роли, — соредактора журнала с навязанным ему Тихомировым[3], — он долгое время не мог привыкнуть к "словесной кровожадности" некоторых из своих сотрудников. Я говорил с ним откровенно, и однажды, прочитав, по его же просьбе номер, уже не помню, какого революционного издания, на котором стояло его имя, дал ему ту оценку, какую он заслуживал. "Сделайте мне одолжение, — сказал Лавров, — повторите это самое в присутствии моего соредактора". Так и было сделано, и к моему немалому изумлению, не встретило сильного отпора. Когда я вспоминаю, что этот соредактор сделался потом сотрудником "Московских ведомостей" и одно время их редактором и что в этих "Ведомостях" печатались им же обличительные статьи против Лаврова, то я готов повторить за французами фразу: "tout arrive" — "всяческое бывает". Можно ли представить себе большую иронию судьбы, как благодушного, доброжелательного, высоко нравственного старика в роли союзника людей, которыми руководит вполне понятное в их положении правило: "Аз воздам".

Мне известно, что убийство Александра II вызвало сильное потрясение в уме и сердце Петра Лавровича, и мог бы представить тому и вещественное доказательство, но я связан словом покойного не обнародовать этого письма.

Природные дарования предназначали П[етра] Лавр[овича] быть кабинетным ученым, использовать свое энциклопедическое образование для какого-нибудь большого труда по философии истории, а судьба, то есть стечение созданных русской действительностью условий, подняла его на неподобающий ему пост — продолжателя дела Герцена. Можно пожалеть, что он не остался на всю свою жизнь только теоретиком.

Я, с своей стороны, сделал все зависящее, чтобы содействовать уклону его в эту сторону. Я устроил ему издание его книги в Москве, напечатал одно из его сочинений под псевдонимом Арнольди и выпустил его незаконченный посмертный труд. Сказанное о московском издании требует оговорки. К.Т. Солдатенков[4] довел его до конца, платя автору по 75 рубл. за лист. Но когда пришлось выпускать том, он заявил мне, что боится Каткова, возвращает автору его права и просит его не серчать. Этого первого издания сохранилось всего два экземпляра — один в руках автора. П[етр] Лавр[овича] переработал свою книгу, она вышла выпусками в Швейцарии, а издержки покрыл ухаживавший в это время за эмигрантами предтеча Азефа.