Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 29

Насколько Мечников может увлечь своим обобщающим умом людей, подобно мне далеко стоящих от естественно-научного знания, настолько он может вызвать раздражение в людях иного с ним социального и политического миросозерцания своей откровенной и иронической полемикой. Уходя от него со мною, после прекрасного обеда, которым Мечников угощает, как настоящий малороссийский дворянин, и за которым его жена старается всячески пролить бальзам на раны, наносимые гостеприимным хозяином своим собеседникам в споре, П.Л. Лавров сказал мне однажды: "Удивляюсь самому себе, как я еще выношу этого человека". Мечников, всегда относившийся с большим благодушием к старику, мучил его саркастическими выходками по адресу его молодых единомышленников и фантастичности приемов их революционной борьбы. Уже после кончины Лаврова он рассказывал мне, что, заметив в своей жене симпатии к социализму, он постарался привлечь в свой дом Лаврова, человека, заслуживающего всякого уважения и настолько безобидного, как революционного деятеля, что Мечников мог все время оставаться совершенно спокойным за жену.

Илья Ильич любит говорить не об одних научных вопросах, но также и о политике. Его заявления часто оригинальны, всегда искренни и должны создавать ему массу врагов. Он, не стесняясь, будет доказывать перед французами, что упадок их нации несомненен, что он замечается во всем — и в науке и в литературе, что нет более позорного учреждения, как та Медицинская Академия, которая избрала его своим членом, что немцы несправедливо обойдены в разделе континентов и что справедливость требует наделения их хорошими колониями. Он не прочь сказать и русским, что они ничего не проиграют, подпав под высокую руку немцев. Это не мешает ему быть русским патриотом до мозга костей, настоящим сыном русского полковника, страдать до болезни от неудач русского оружия на востоке, ненавидеть русскую революцию, насколько она могла парализовать наше внешнее могущество и создать сумятицу внутри государства резкой постановкой земельного вопроса.

Когда мы рассуждали в Первой Думе о наделении крестьян землей по справедливой оценке, Илья Ильич, владевший в то время не более, как 50-ю десятинами в Киевской губ[ернии], предавался, как он сам рассказывает, самым тяжким сомнениям и близок был к самоубийству. Этот личный приятель Посникова не может простить ему его рассуждений о том, что при обязательном выкупе за помещиками не следует оставить более 100 десятин, еще лучше 50. В то же время он приведен в исступление поведением министерства народного просвещения тем, что на кафедры назначаются, как он говорит, самые глупые из его учеников.

Русская реакция ему невыносима. Ольга Николаевна встретила меня в последний раз словами: "Илья Ильич снова становится чуть не террористом". В никакие исторические или социальные законы он не верит и, сходясь во многом с Витте, спорит с ним с ожесточением по этому вопросу. Это не мешает ему в жару полемики сказать своему собеседнику: "Да чего вы придаете значение моим словам. Ведь я понимаю в этом вопросе столько же, сколько вы в бактериологии". Общение с русскими эмигрантами, в особенности со времени смерти Лаврова, унесло последние симпатии, которые он в молодости питал к людям, озабоченным водворением справедливости в общественных отношениях.

Ольга Николаевна, весьма озабоченная развитием в нем духа отрицания и сомнения по отношению к передовым партиям, однажды пресерьезно стала благодарить меня за то, что я познакомил Илью Ильича с Вандервельдем. Она мотивировала свою благодарность тем, что ее муж мог убедиться, что не все же социалисты необходимо дураки. Всякое вторжение политики в область науки, хотя бы в скромной форме рекомендации в Пастеровский Институт того или другого медика или натуралиста на самый скромный пост, выводит Мечникова из себя. "Хорошо признание свободы мысли", — говорит он про себя, ворча. Еще немного и он готов будет назвать лицемерами самих сторонников декларации прав человека и гражданина. Если бы меня спросили, к какой партии надо причислить Мечникова, то я бы не сразу дал ответ на этот вопрос, — пожалуй, к партии здравого смысла, избегающей всяких крайностей, выше всего ставящей науку и свободное исследование, далекой от подчинения политике, церкви, национальным пристрастиям, завоевательным стремлениям, справедливой по отношению ко всем классам общества, озабоченной материальным и духовным благоденствием родины, считающей утопией всякую попытку вызвать переворот в общественном укладе, по крайней мере, переворот быстрый и внезапный и подготовляющей лучшее будущее распространением в массах знания и уравнением тех условий борьбы и конкуренции из-за приобретения необходимого достатка.

Сам Мечников не только не дорожит богатством, но, наоборот, необыкновенно щедр в оказании другим всякого рода помощи, в том числе и денежной. Я знаю, что высокий гонорар, им получаемый за газетные и журнальные статьи, идет у него на дела благотворительности. Сам он обладает такой нежностью, особенно по отношению к детям, что стоит заболеть одной из его крестниц, чтобы Мечникову целый день чувствовалось не по себе. Он любит искусство и в особенности музыку. Моцарт и Бетховен — его любимцы. Если он иногда пропускает занятия в послеполуденное время в Институте, то это верный признак, что его можно найти на утреннем представлении в Опере или на "классическом концерте". Мечников — материалист.

Никакие религиозные или мистические представления его не беспокоят. Но на нем вполне подтверждается, что мораль независима от религии, так как он принадлежит к числу наиболее нравственных людей, с которыми мне приходилось встречаться. Эта нравственность вызывается в нем не отсутствием страстей, наоборот, из его же рассказов видно, что любовные запросы сказывались в нем в молодости с большой силой. Удовлетворение их сопровождалось сильными головными болями, а воздержание, связанное с влюбленностью, вызывало усиленную и плодотворную научную деятельность. Читая на днях книгу полусумасшедшего немецкого писателя Кеммериха — "Закон причинности", я нашел в нем развитие той мысли, что большая талантливость и даже гениальность стоит в причинной связи с количеством спермы, но под условием, чтобы она не уходила всецело на удовлетворение полового запроса, а доставляла бы свой фосфор и другим органам, прежде всего — мозгу. Кеммерих уверяет, что состояние влюбленности, вызывающее внутреннее довольство и подъем энергии, есть самое благоприятное условие для творческой работы. Сообщение Мечникова невольно пришло мне на ум, как решительное подтверждение этой мысли.