Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 23

Вообще французы отнеслись весьма сочувственно к моей попытке использовать мое продолжительное пребывание во Франции для того, чтобы в форме лекций или монографий расширить их сведения о моей родине. По предложению двух членов "Академии нравственных и политических наук", одной из 5-ти, входящих в состав французского института, я был избран ее корреспондентом, на место скончавшегося, как значится в присланной мне бумаге, К.П. Победоносцева. Это была своего рода манифестация, знаменовавшая переход симпатий на сторону представителя обновленной России. Этот выбор был для меня тем приятнее, что в это время я не состоял еще корреспондентом Академии наук в Петербурге. Профессор Янжул поспешил сделать об этом представление, которое было уважено, а в нынешнем году за подписями трех членов и с согласия президента Академии великого князя Константина Константиновича, я представлен был к занятию и вновь созданного поста — академика политических наук. В общем собрании Академии всего три члена высказались против моего избрания. Утверждение государя последовало на расстоянии нескольких месяцев — осенью истекшего года[1].

Вообще я не могу пожаловаться на то, чтобы моя литературная деятельность не нашла достаточной оценки. И раньше выбора меня во французский институт, Тулузская академия законодательства, членом которой когда-то состоял автор "Духа законов" Монтескье, по предложению известного историка права Бриссо, избрала меня своим иностранным сочленом. Я очень польщен был также тем, что за мою книгу "О падении республики св. Марка" меня выбрали в Венеции членом "Общества отечественной истории", самой обширной организации для изучения истории Италии.

Это сочувствие товарищей по занятиям мне особенно дорого потому, что моя литературная и научная деятельность не раз встречала ожесточенных противников и нигде более, как в России. Меня упрекали в легкомыслии, в верхоглядстве, "импрессионизме". Все эти уничижительные отзывы исходили, впрочем, от очень ограниченного числа молодых аспирантов на кафедры или от журналистов, "початых" наукой. Большинство читающей публики относилось ко мне сочувственно, когда я поднимал сколько-нибудь современные вопросы и игнорировало мою деятельность, раз исследование казалось предмета, ее не интересовавшего. Рядом с книгами, расходившимися в количестве 35 и даже 19 экземпляров, я могу указать на такие, которые разошлись в 2-м и 3-м изданиях и даже в количестве 5-ти и 6-ти тысяч экземпляров. О том, насколько читаются статьи, печатаемые нами как в специальных, так и в общих журналах, судить трудно. Легче думать, что они не читаются вовсе, хотя бы потому, что часто остаются неразрезанными. О своей литературной деятельности я не имею преувеличенного представления или, вернее, знаю ей настоящую цену. Мне кажется, что я всего ближе отвечаю представлению об английском эссеисте, который не ставит себе задачей исчерпать свой предмет и, работая над материалом, не всегда состоящим из одних прямых источников, старается провести по возможности самостоятельный, оригинальный взгляд.