П[авел] Дм[итриевич] Боборыкин был частым посетителем моей виллы и даже одно время прожил в ней несколько недель в обществе профессора Иванюкова. П[авел] Дм[итриевич] принадлежал к числу самых живых и разносторонних собеседников. В молодости он учился химии и медицине в Дерпте и перевел на русский язык одно из известнейших немецких руководств по химии. Затем он сдал экзамен на кандидата юридических наук и одно время собирался "магистроваться" и читать лекции по государственному праву.
Его познания в иностранных языках и литературе были поистине изумительны. В своих публичных лекциях он первый обратил внимание русской читающей публики не только на Золя и Альфонса Додэ, но и на dii minorum gentium {Второстепенные лица (лат.).} на Поля Алексиса и Гюисманса, из которых последнего, по крайней мере, можно было бы ввести в Пантеон.
Он пересмотрел на своем веку почти весь современный репертуар во Франции, и в Англии, и в Германии.
Когда я говорю — современный, я имею в виду не последние три или четыре года, а, по меньшей мере, 30 или 40 лет. Он живал по годам во Франции, Италии, Германии. Несколько раз был в Лондоне, провел время франко-прусской войны в Испании в обществе Накэ {Так в тексте. Следует: Накаэ.} исполняя обязанности корреспондента, к которому несвоевременно доходит заслуженный им гонорар.
По моей просьбе, он также прочел несколько лекций в Брюсселе с большим успехом и получил от Нового университета звание почетного доктора. Его лекции об иностранном и русском романе в Московском университете вышли затем отдельной книгой.
Своим пребыванием в столицах Европы он воспользовался для издания целого тома, с которым придется считаться будущему историку. Все также знают Боборыкина, как автора нескончаемого числа романов, из которых некоторые, как "Василий Теркин" и "Китай-город" дают живое описание целых периодов в развитии нашей общественности.
За последние годы он увлекся газетной деятельностью, и его имя часто стоит под статьями и фельетонами столичных газет.
Его будущему биографу предстоит немалая работа. Я не собираюсь быть им и только готов указать на один еще не использованный источник, — на его переписку с Григ[орием] Ник[олаевичем] Вырубовым, уцелевшую в полном виде и перешедшую ко мне после его смерти. Эта переписка касается той эпохи жизни Боборыкина, когда, расставшись с имением для оплаты долгов, накопившихся благодаря изданию им "Библиотеки для чтения", молодой писатель уехал за границу корреспондентом "Петербургских ведомостей" Корша и приступил к печатанию первых своих романов: "В путь-дорогу", "Солидные добродетели", "Жертва вечерняя". Письма касаются его первого пребывания в Риме, где он захватил болезнь, повторившуюся с ним чуть не 40 лет спустя, нынешней весною, во время пребывания в Сальцо-Мажиоре. Это одна из самых мучительных болезней. Я имею о ней представление, так как страдаю от нее по целым годам, название ей — острый ревматизм сочленений.
С П[авлом] Дм[итриевичем] скучать не приходится, какую ни поднять тему, он по каждой может говорить и с знанием и с увлечением, а в случае несогласия собеседника, с жаром в лице и с жестикуляцией далеко не северного человека, каким он должен считаться по месту своего рождения. Я имел однажды случай убедиться в этом, пригласив его на обед вместе с семьей Мережковских. Разговор начался с философии Ницше, а окончился тем, что гости мои сидели по углам, а писательница Гиппиус проливала слезы на балконе. П[авел] Дм[итриевич] не злопамятен, то есть не помнит всего того, что он наговорил в пылу; после доброй ссоры он остается прежним другом. А удовольствие, доставляемое его разговором, вполне покрывает уколы самолюбия и пережитую неприятность.
Свободное копирование
