В последние годы моего пребывания в Болье у меня завелся новый знакомый, — автор "Свадьбы Кречинского" — Сухово-Кобылин. Ему было около 80 лет. Он жил со своей дочерью — вдовой одного французского графа. Носил неизменно серую высокую шляпу и сюртук покроя 40-х годов. Черные волосы еще сохранились на его голове и надо лбом подымался кок их.
Разговор с ним переносил в отдаленные годы увлечения москвичей немецкими философами. Сам Сухово-Кобылин всю жизнь переводил Гегеля, но пожар, в котором сгорела его усадьба, истребил рукопись.
Из времен молодости он вспоминал о двух юношах, его посещавших, но которых затем благоразумная маменька за их вольнодумство перестала пускать в дом. Один из этих юношей посоветовал ему заняться Гегелем. Это был не кто иной, как Алекс[андр] Герцен, другим же юношей был Огарев.
Сухово-Кобылин в молодости, вероятно, был красавцем и производил на женщин сильное впечатление. Он проживал во Франции, владел имением в Жиронде и имел свои виноградники. У него были близкие отношения с семьей Александра Дюма-сына. С его дочерью, оч[ень] умной бойкой вдовою я встретился у него однажды за завтраком. Она посодействовала переводу "Свадьбы Кречинского" на французский язык, а граф Ржевусский, сам драматург и известный в Париже под названием племянника Бальзака, поставил эту пьесу на одной из сцен.
По этому случаю мне послана была телеграмма от дочери Сухово-Кобылина, пожелавшей присутствовать при первом представлении. "Побывайте у отца и порасспросите его о прошлой жизни — этого требуют рецензенты". Задача на меня выпала не легкая. Старик пустился в подробности, и одно время мы никак не могли покончить с Лейпцигским сражением, в котором был ранен его отец. Путем немалых усилий я извлек нужный для журналистов материал. Были годы, про которые Сухово-Кобылин ничего не мог припомнить. Он вызвал, наконец лакея, исполнявшего при нем одновременно обязанности секретаря. К моему немалому изумлению, он спросил его в упор: "А что я делал в такие-то и такие-то годы?". Лакей вышел на минуту из комнаты и вернувшись заявил: "Вы занимались развитием собственной философии, называемой эволюционной".
Не всю, однако, молодость Сухово-Кобылин посвятил как Гегелю, так и собственной философии. Вызванная им из-за границы француженка скоропостижно умерла. Обвинили сперва кое-кого из прислуги, а затем подозрение пало на барина, и — началось дело. Оно длилось долгие годы и доставило материал для драмы, которая под именем "Дело" написана была Сухово-Кобылиным в предварительном заточении и поставлена на сцене много лет спустя после того, как самое дело было прекращено.
Я не видел этой пьесы, по Ржевусский писал о ней, как о лучшем произведении Сухово-Кобылина, имевшем в Петербурге и Москве большой успех. Сам автор относился весьма восторженно к произведению своего пера.
По возвращении из Ярославля, куда он был приглашен для участия в 200-летнем юбилее со времени возникновения первого русского театра, он рассказывал мне следующее. Юбилей длился три дня или, вернее, три вечера. Поставлены были "Горе от ума", "Свадьба Кречинского" и "Ревизор". — "Ну, разумеется, моя пьеса убила все остальные". Сухово-Кобылин попал однажды в Москве в Малый театр на представление собственной пьесы, сопровождаемой "Медведем" Чехова. Этот водевиль очень понравился публике. С этого времени Сухово-Кобылин не мог слышать об его авторе. Его дочь графиня предупредила меня, что надо избегать в его присутствии всякого упоминания о Чехове, чтобы не вызвать в нем раздражения.
Старик имел свои странности, но это была живая летопись прошлого. Как-то пригласила его на обед семья Арнольди. Муж был театрал, одно время держал театр в Воронеже, затем женился на Араповой, очень умной женщине, с литературным талантом, проявившемся в романе "Василисса". Муж, гордясь женой, не прочь был рассказать, что по прочтении "Василиссы" Тургенев взялся за голову, говоря: "Что станется теперь с моей "Новью". Тургенев не прочь был подтрунить при случае, и эта сцена кажется мне поэтому вероятной.
Арнольди был образцовым чтецом, и вечер прошел в чтении им 3-ей, еще не поставленной пьесы Сухово-Кобылина. Мне поручено было привести автора. Его встретили с большим почетом. Тарелка его была окружена лавровым веником. За обедом подавали блюда, носивших имена действующих лиц его знаменитой пьесы. Вас[илий] Ив[анович] Немирович-Данченко произнес тост в его честь. Старик все это принял, как должное, и на обратном пути только уверял меня, что его пьеса много потеряла от недостаточной передачи.
В последние годы своей жизни Сухово-Кобылин сделался вегетарианцем. "Я стал человеком, — говорил он, — только с тех пор, как перестал есть мясо, а то был настоящим зверем". Жилось старику недурно на собственной вилле, благодаря внимательному присмотру за ним его дочери. Он почти никогда не был болен и если простуживался, то по собственной вине, так как вздумал зимой брать солнечные ванны и лежал по часам раздетым у окошка.
Умер он от одной из таких простуд и похоронен на кладбище в Болье. Несколько месяцев после его кончины приехавший из Москвы князь Сумбатов, сам драматург и известный актер, играющий в Московском Малом театре под именем Южина, возложил в моем присутствии, по поручению своих товарищей, серебряный венок на могилу автора "Свадьбы Кречинского", одной из наиболее игранных в России пьес и до сих пор еще не сходящей со сцены.
Свободное копирование
