В Ницце Чехов скучал, как скучал бы и повсюду вне России. Он сколько-нибудь оживлялся в обществе приезжавших на Ривьеру литераторов. Со многими из них он был на ты. Они легко могли увлечь его в Монте-Карло, где он играл, разумеется, весьма скромно. В угоду приятелям он не прочь был по целым часам обсуждать способы сорвать рулетку. Я однажды проскучал у него целый вечер, прислушиваясь довольно невнимательно к живому разговору на эту тему. В дни, следовавшие за припадками кровохарканья, Чехов был угрюм и молчалив. Будучи сам хорошим врачом, он не обольщался на счет возможности исцеления и предсказывал, что он умрет сравнительно молодым человеком.
За невозможностью проводить зиму иначе, как в теплом климате, Чехов рвался из Ниццы, хотя бы в Алжире или Риме. Один он не решался предпринять дальней поездки.
У меня оказалось несколько недель свободного времени и вместе с Коротневым я согласился сопровождать его. До Алжира мы, однако, не доехали, так как застали большую бурю на море в Марселе, повернули в обратную сторону и ехали безостановочно до Флоренции.
Здесь Чехова ждала корректура его пьесы "Три сестры". Он провел за нею целый день, остался очень недоволен своей пьесой и говорил угрюмо, что для театра больше писать не будет. Но это было не более, как временным настроением.
За "Тремя сестрами" последовал, как известно, "Дядя Ваня".
В постановке Художественного театра пьесы Чехова имели большой успех, и он не мог нахвалится труппою любителей, искусно руководимой Вас[илием] Ив[ановичем] Немировичем-Данченко и числящей в своей среде таких "артистов Божей милостью", как Алексеев.
В Риме Чехов обнаружил свое равнодушие столько же к древней жизни, как и к средневековой. В первый день великого поста мы попали с ним в собор св. Петра на процессию, смысл которой тот, чтобы, так сказать, вытравить дух карнавала. Выходя из храма, я спросил Чехова: "А как бы вы изобразили эту процессию в вашем рассказе?". — "Что сказать о ней, — ответил он, — самое большее: тянулась глупая процессия".
К форуму, Капитолию и развалинам императорского дворца на Палатине Чехов отнесся с одинаковым равнодушием. После двух-трех дней Рим потерял для него всякую притягательную силу, и он заговорил о том, чтобы уехать в Россию. Мы старались разубедить его, но тщетно. Оставалось только одно препятствие — у Чехова не было теплой одежды. Я уступил ему захваченную мною и совершенно мне ненужную енотовую шубу. Чехов уехал, и мне не суждено было более увидеться с ним.
Свободное копирование
