Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 14

Чехов, который в течение ряда зим не раз виделся со мною и на моей вилле, и в Русском Пансионе в Ницце, производил иное впечатление, чем Мережковский. Это был большой и здоровый ум, воспитанный на занятиях точными науками, отличавшийся большой наблюдательностью, остроумием, способностью схватывать типы и изображать их с художественной простотой.

Так называемого философского образования у него не было и следа, а о разносторонности Тургенева или Толстого в применении к нему говорить даже смешно.

Не было в нем также гоголевского юмора, тех "сквозь видимый смех незримых и невидимых слез", которые поражают при чтении не одних "Мертвых душ", но и таких повестей, как "Акакий Акакиевич".

Чехова отнюдь нельзя назвать сатириком, вроде Салтыкова с его неизменным шаржем. Его повести — это до поразительности верное изображение мельчайших подробностей человеческой пошлости и русского безвременья. Кто старался допытаться от Чехова, каково собственное его, не скажу миросозерцание, так как такового у него не было, а отношение к тому, что можно назвать русской злобой дня, тот получал от него лишь довольно элементарные ответы, вроде следующих: пришел в деревню помещик, зажил себе в удовольствие на счет обделенного им крестьянина, побаловался, прокутил, что имел, ну, и уходи. — Пришел на его место купец, извел леса, истощил почву, набил карман, ну, и уходи. Земля останется за крестьянами и не на каком-то общинном начале, якобы отвечающем отвлеченной справедливости, а в действительности только изнуряющем почву и грозящем голодовкой, а так, чтобы каждый знал границы своего участка и возделывал его возможно хозяйственно.

"Мужики" Чехова, быть может, самая глубокая из разработанных им тем. Это — критика нашего народнического понимания желательных порядков русской деревни. Я не удивляюсь тому, что критики "Русского богатства" напали на них с озлоблением. Они метили не в бровь, а прямо в глаз.

Чехов относился с необыкновенной добросовестностью к своей работе писателя. У него было еще меньше выдумки, чем у Тургенева. Однажды, жалуясь на то, что по причине плохого здоровья он должен был расстаться со своим великорусским хутором и переселиться, как он выражался, к татарам в Крым, он говорил мне: "Я, живя в Московской губ[ернии], на десятки верст в окружности знал чуть ли не каждую избу и мог поэтому писать о том, что видел и что слышал". Другой раз он сообщил мне о том, что намеревается избрать предметом своего ближайшего рассказа или повести сельского учителя, одного из несчастнейших, по его мнению, людей в России. "Я знаю, — прибавлял он, — в мельчайших подробностях судьбу 30—40 учителей моей местности и поэтому в моем рассказе не будет ничего выдуманного".

Чехов любил деятельность врача, охотно оказывал медицинскую помощь неимущим крестьянам в своей округе и это позволило ему войти в близкие и простые отношения и узнать крестьянскую жизнь и нужду непосредственно, а не из книг. Его интересовало живо все, касающееся земской России. Вопросы политического устройства — представительство, парламентаризм — интересовали его в слабой степени.

Но он был горячий сторонник таких порядков, которые бы доставили каждому возможность жить в полном согласии с своей совестью. Во время известного дела Дрейфуса[1] он с жаром читал газеты и, убедившись в невинности "оклеветанного еврея", писал никому другому, как Суворину[2], горячие письма о том, что нечестно травить ни в чем неповинного человека. Суворин, как рассказывал мне Чехов, в ответе на одно из таких писем, написал ему: "Вы меня убедили". "Никогда, однако, — прибавлял Чехов, — "Новое время" не обрушивалось с большей злобой на несчастного капитана, как в недели и месяцы, следовавшие за этим письмом". — "Чем же объяснить это?", — спросил я. — "Ничем другим, — ответил Чехов, — как крайней бесхарактерностью Суворина. Я не знаю человека более нерешительного и даже в делах, касающихся собственного семейства".