Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 13

Плещеев, бывая у меня изредка со своими дочерьми, являлся в сопровождении семьи Мережковских. Мережковский был тогда еще совсем молодым человеком, автором сборника стихов. Жена его, известная Гиппиус[1], писала свои рассказы, начинавшие пользоваться успехом. После завтрака Мережковский спешил оставить нас и в одиночестве прогуливался по берегу моря, вероятно, для того, чтобы обдумать ту или другую литературную тему. Плещеева это, видимо раздражало и с балкона он посылал ему известный стих Пушкина: "Поэт, не дорожи любовью народной". Молодой писатель производил на меня впечатление человека замкнутого в себе и довольно высокомерно относящегося к другим. Он был молчалив и имел скучающий вид. Каюсь, я не ждал от него в то время его "трилогии". Я не имел представления о том, как серьезно он относится к своей задаче и как добросовестно изучает интересующие его эпохи.

Однажды я имел случай убедиться, что мое почему-то составившееся представление о его надутом верхоглядстве — продукт недоразумения. Зашла речь об итальянском Возрождении. Я спросил его о том, читал ли он Бургардта и Виллари[2]; Маккиавелли и его время. Он ответил мне, улыбаясь, что, разумеется, читал, да и многое другое, причем назвал мне несколько сочинений, мне лично оставшихся неизвестными.

Я прочел впоследствии ту часть его трилогии, которая посвящена Леонарду-да-Винчи {Мережковский. Воскресшие боги (Леонардо да Винчи). СПб., 1901.}[3] и изображению двора Людовика Мора. Эта эпоха мне достаточно известна, и я могу только признать, что при ее изображении Мережковский осуществил задачу историка, уважительно относящегося не только к общей картине описываемой им эпохи, но и к ее деталям. Это до некоторой степени мозаичная работа, подобная той, какую проделывал Флобер[4] и проделывает в наши дни Анатоль Франс[5]. Мережковский — человек, несомненно начитанный, но какая бездна отделяет его, как бытописателя и как собеседника от Ив[ана] Серг[еевича] Тургенева. В последнем чувствовалось целое миросозерцание человека, одинаково отрешившегося и от богословской и от метафизической кабалы, много думавшего над вопросами столько же общечеловеческой, сколько и русской жизни.

В Мережковском же сидит какой-то средневековый схоластик, который возится с придуманной им новой "Тримурти"[6], в которой Юпитеру, Христу и Антихристу приходится играть роль каких-то ипостасей. Я уже в бытность мою в Петербурге выслушал из его уст это своебразное исповедание веры, настолько хаотическое, что на первый взгляд мне показалось, что он просто смеется надо мною.

Тогда как все в Тургеневе было просто и одновременно художественно, у Мережковского многое ходульно и всегда деланно. Мечников[7] восхищается его "Антихристом", то есть, в сущности, изображением Петра В[еликого], я полагаю, прежде всего, потому, что он сводит его с того пьедестала, на который возвел его Пушкин.

Но Петр "мореплаватель и плотник" гораздо ближе стоит к тому изображению, какое дают ему не только французские мемуары XVIII столетия, но и тот отчет посланного следить за ним, во время его пребывания в Париже, тайного агента — кардинала Альберони, который я много лет тому назад обнародовал в "Русской мысли" по рукописи, уцелевшей в архиве Алкала Хенареса в Испании.

По моему, Петр В[еликий] в изображении Мережковского больший варвар, чем он был на самом деле, и притом варвар в каком-то переодевании, выставляемый на забаву ярмарочной толпе.

Историки утверждают, что в изображении Мережковского Александр I и особенно его жена Елизавета Алекс[еевна] будто бы терзаемые угрызениями совести за участие в заговоре против Павла, далеки от действительности, от исторической правды. В этом смысле высказался великий князь Николай Михайлович в одном неизвестном в России интервью, которое он имел в Мариенбаде с австрийским журналистом. И действительно, человек, обнаруживший столько двоедушия в своих отношениях и к Наполеону и к Сперанскому, едва ли был той мягкой, нерешительной и мучимой раскаянием личностью, какой рисует его нам Мережковский. Вопреки ходячему мнению, я думаю, что те драматические сцены, в которых Мережковский изображает убийство Павла, отличаются наибольшей реальностью. Заговорщики, во всяком случае, не представлены героями, сознательно жертвующими собою для пользы отечества. Я решительно не могу понять причины, по которой русская цензура сочла нужным преследовать это далеко не идеализированное изображение новых Брутов, столь отличных от настоящего.