В молодости С[офья] В[асильевна] была очень красива и знавший ее в это время Клим[ент] Аркадьевич Тимирязев говорил мне, что за нею очень ухаживали. Но натура умственная по преимуществу, она в это время всецело была поглощена своею специальностью и не давала никакого простора чувствам. Испытанное ею за границей одиночество заставило ее искать дружбы, и когда представилась возможность частного общения с не менее ее оторванным от русской жизни соотечественником, в ней заговорило также нечто, близкое к привязанности. Иногда ей казалось, что это чувство становилось нежностью. Но это нисколько не мешало ей во всякое время уйти в научные знания и проводить ночи напролет в решении сложных математических задач. Если бы ей суждено было прожить дольше, она, быть может, стала бы уделять больше времени на литературную работу.
Одно время она мечтала о том, чтобы покинуть Стокгольм и отдаться всецело писательству. Но я сомневаюсь в том, чтобы в этой области она достигла того громкого успеха, какой обеспечили ей ее совершенно исключительная и еще в детстве проявившаяся способность к математике. Да и любила она ее слишком сильно, чтобы навсегда порвать с нею.
Тяжелые роды, после которых ее некоторое время отчаивались спасти, положили начало у ней сердечной болезни. Припадки приходили неожиданно. Однажды, поднимаясь из Болье на известную Корниш, живописную дорогу, ведущую горой из Ниццы в Тюрби, она подверглась одному из таких припадков, и я боялся, что не довезу ее живой обратно. Другой раз такой же припадок сделался с нею ночью во время научных занятий.
Отдых в южном климате восстанавливал ее силы. Крайне тяжело было вернуться в Стокгольм. Но просьба о новой отсрочке не могла быть уважена. Перед отъездом она мучалась какими-то предчувствиями, и у ней проявились даже ранее не замеченные мною суеверные страхи. Черная кошка перебежала нам дорогу, когда мы шли на вокзал. Она упросила меня проводить ее до Канн, говоря, что один из нас должен умереть.
В Каннах она простудилась и простуженной уехала в Париж, где провела несколько дней в обществе тамошних математиков. Простуда ее еще больше увеличилась при переезде через паром в Швецию.
Приехав в Стокгольм, она письменно попросила Миттаг-Леффлера прислать ей доктора. Доктор не определил правильно ее болезни, стал лечить от почечной колики, когда в действительности, как оказалось после вскрытия, она страдала гнойным плевритом. Миттаг-Леффлер уведомил меня о ее нездоровье.
Я в тот же вечер уехал в Стокгольм и в Киле получил телеграмму, извещавшую о ее кончине. По прибытии в Стокгольм, я нашел ее уже мертвой. На похоронах я был единственным русским и произнес над ней надгробное слово, как о представительнице той, только зарождающейся будущей России, которой суждено быть страною мира, общественной справедливости и широкого умственного и художественного развития.
Многие пустились в догадки о причинах внезапной смерти молодой сравнительно женщины, которой в то время интересовалась вся мыслящая Европа. Ее приятельница Лефлер-Кайянелло, жившая в то время в Неаполе и заканчивавшая ее биографию, высказала догадку о том, не покончила ли С[офья] В[асильевна] свою жизнь самоубийством, ввиду, якобы, неразделенной любви. Так как подобные слухи охотно принимаются на веру, то на этот счет сложилась подхваченная романистом Барин легенда. Я получил самые точные сведения о всем ходе болезни, как и о результатах вскрытия. Доктор Кэй, присутствовавший на нем, сообщил мне, что у С[офьи] В[асильевны] найден был такой порок сердца, который и без болезни должен был вызвать скорый конец. Гнойный плеврит только ускорил этот исход.
32 Возможно, имеется в виду роман Арвед Барин "Расплата за славу" (1894). В биографической литературе о С.В.Ковалевской имеются определенные указания о том, что на июнь 1891 г. была назначена ее свадьба с М.М.Ковалевским.
Свободное копирование
