Московский университет в конце 70-х годов - 29

Не столько у меня, сколько у моего приятеля Иванюкова, в то время профессора в Петровской земледельческой академии, я встречался и с Н.К. Михайловским[1], и с Г.И. Успенским[2]. Мне пришлось однажды провесть целый месяц в их обществе на Кавказе, в Кисловодске. Михайловский не был из числа людей, охотно делившихся своими мыслями. Он припрятывал их для статей в "Отечественных записках"[3], а позднее в "Русском богатстве"[4]. Успенский, наоборот, в разговоре сеял остротами и образами, не боясь того, чтобы собеседник воспользовался ими ему в ущерб. Михайловский избалован был успехом и ждал при встрече почтительного, а, может быть, и заискивающего к себе отношения. Успенский же был необыкновенно прост и возмущался всяким желанием к нему приладиться, завоевать его расположение, ну хотя бы подчеркиванием его особенно метких характеристик и словечек или усиленным смехом, когда он рассказывал что-нибудь забавное. Михайловский не любил возражений. Успенский искал их. В Михайловском можно было отметить человека, много читавшего и для которого немало вопросов казались решенными раз навсегда. Успенский, наоборот, производил впечатление постоянно думающего самостоятельно и ищущего в беседе ответа на многие вопросы, не разъясненные ему книгами. В отношении Михайловского к людям, посвящавшим себя педагогической деятельности, заметна была некоторая предвзятость. Они, мол, читают лекции повинным слушать их студентам, а мы пишем для добровольных читателей. Успенский, наоборот, не установлял никакого различия между людьми по их профессиям, интересовался ими самими и их особенностями.

Михайловскому, впрочем, было не до бесед. Немногие свободные часы он любил проводить в дамском обществе и, как я однажды выразился, вертеть буркулами, т.е. производить впечатление не одним мягким голосом, но и прекрасными, выразительными глазами. Успенскому, которым идеальные девушки необыкновенно увлекались, вплоть до желания поступить к нему в служанки, не было другой заботы, как отделаться от них вежливо, так сказать "с приятностью", доставляя им в то же время возможность удовлетворения с другими их умственных и душевных запросов. Много трогательного было в отношениях этих двух людей друг к другу. Михайловский ходил за Успенским как нянька, а Успенский держался по отношению к нему как капризный ребенок. При всем расхождении моем во взглядах с Михайловским, не столько в вопросах житейских, сколько в вопросах научного метода и общественной доктрины, я сохранил о нем добрую память, как о человеке весьма определенных воззрений, добросовестном, строго относящемся к своим задачам писателе и критике. Михайловского нельзя сравнивать по таланту с Писаревым[5], но какая бездна отделяет его подготовленность от поверхностного отношения Писарева к поднимаемым им вопросам. Человека, который бы так широко понимал задачи литературной критики, как Михайловский, со времен Чернышевского[6] и Добролюбова[7] не было у нас, да и не оказалось и с его смертью. Ни Овсянико-Куликовский, ни Н. Котляревский не затрагивают в своих статьях и трети вопросов, получавших посильный ответ от Михайловского. Их знания в области языковедения и сравнительной литературы, может быть, больше; психологический анализ Куликовского несомненно глубже, но ни о нем, ни о Котляревском нельзя в строгом смысле слова говорить, как о людях энциклопедически образованных, а эта черта несомненно была присуща Михайловскому.