Московский университет в конце 70-х годов - 28

Посещение салонов было для нас сравнительной роскошью. Мы чаще сходились друг у друга — у Янжула по воскресеньям, у меня, если не ошибаюсь — по четвергам. Был свой день и у Усовых. Вернее сказать, все это были не дни, а вечера, начинавшиеся поздно и продолжавшиеся долго за полночь. Вечер не заканчивался, а только прерывался ужином. Многие приезжали прямо к нему, а начинавшаяся за ним беседа длилась иногда до трех часов утра. Для хозяина особенно страшны были гости, выспавшиеся до ужина. Известный Головачев[1], не замечая ухода других посетителей, продолжал беседовать со мною о земстве и железных дорогах нередко до четырех часов утра[2]. Ни неопределенность ответов, ни моя зевота не мешали ему развивать свои мысли по этим двум облюбованным им темам. Сходились раз или два раза в неделю люди между собою близкие, у Янжула и Усова — со своими женами и дочерьми, у меня — без этого придатка. Последствием было то, что разговор невольно переходил на моих вечерах от частных тем к общим. Политика далеко не составляла единственного предмета обсуждения. Спорили и о вопросах теоретических, научных и литературных. Петербужцы и, в меньшей степени, иностранцы также не раз показывались на этих собраниях. Я имел счастье чествовать И.С. Тургенева, и от этого банкета, устроенного в скромном помещении, сохранилась у меня память благодаря полученной от Тургенева на следующий же день записки: "А вчерашний вечер надолго останется в моей памяти, как нечто еще небывалое в моей жизни". Небывалою Тургеневу показалась сердечность, с какой молодые преподаватели старейшего университета чествовали в нем, автора "Нови", искреннего и любящего наставника. Развитие этой мысли и составило предмет моего тоста. За него я получил отповедь и от некоторой части более радикально настроенного студенчества, и от М.Е. Салтыкова-Щедрина. Встретившись со мною впервые в Париже, Салтыков сказал мне: "Так вы — тот молодой человек, который благодарил Тургенева за то, что он ваше поколение выставляет дураками" (очевидно, намек на Нежданова Тургеневской "Нови"),

Кого только не перебывало на моих четвергах! Я могу припомнить теперь в числе посетителей, помимо большинства профессоров университета, и Кавелина[3], и Кистяковского[4], и Златоврат-ского[5], и Шелгунова[6], и Эртеля[7], и всего чаще П.Д. Боборыкина. Мне не приходилось встречать между русскими беллетристами, за исключением разве Тургенева, человека, так страстно относящегося к вопросам, по-видимому, далеко стоящим от художественного творчества. Благодаря своей разнообразной научной подготовке (Боборыкин обучался в Дерпте естественным наукам, перевел одно из классических руководств по химии, занимался психологией и выдержал экзамен на юридическом факультете), благодаря, повторяю, своему энциклопедическому образованию, полученному еще в ранней молодости, продолжительному пребыванию за границей, откуда он посылал письма (из Франции и Испании) в "Петербургские ведомости" Коржа[8], наконец, благодаря редкой отзывчивости и легкой возбуждаемости, Боборыкин всего более призван к публицистической деятельности. В другой стране, при иных условиях цензуры и иных государственных порядках, его следовало бы поставить во главе бойкой газеты с широколиберальной программой или послать представителем в Государственную Думу. Потеряли бы от этого, быть может, только будущие историки, для которых романы Боборыкина, как взятые из жизни и даже нередко сфотографированные с нее (таково, по крайней мере, обычное обвинение), послужат весьма ценным материалом.