Московский университет в конце 70-х годов - 26

Держа себя более или менее забиякой с нашим братом — профессорами, Лев Николаевич был трогательно мягок в оценке литературных трудов и начинающих писателей, и тех, которые, не пропев за всю свою жизнь ни разу соловьем, складывали прощальную лебединую песню. Как-то мы были позваны к Стороженко — выслушать не то перевод стихами какой-то романтической польской поэмы, не то продукты собственного творчества старого уже и малоизвестного поэта. Толстой не только все время выслушивал благодушно невозможно скверное чтение убеленного сединами стихотворца, но и отмечал иногда красоту той или другой рифмы, того или другого выражения. Только попавши в кабинет для курения на затеянный мною разговор о Мопассане[1], он остроумно заметил, что переход к его творениям от только что прослушанной романтики не лишен некоторой приятности.

Редакция "Русских ведомостей" не раз жаловалась на то, что Толстой рекомендует ей молодых писателей без всякого таланта. Один из редакторов придумал даже практическое средство заставить Толстого взять обратно принесенную им чужую рукопись: он просил Льва Николаевича немедленно прочесть ее вслух. Чтение не всегда доходило до конца: художник брал верх в Толстом над добрым человеком и снисходительным критиком. Лев Николаевич соглашался, что доставленный им рассказ нуждается в исправлениях, уносил рукопись с собою, и новому произведению так и не суждено бывало появиться на свет.

К Толстому уже в то время стали приезжать издалека для философских бесед, но не так, как теперь, с целью выслушать его проповедь, а для того, чтобы сделать попытку обратить его самого в свою веру. Прибыл к нему однажды и русский контист Фрей[2], прямо из Лондона. Я знавал английских последователей Опоста Конта, а потому Фрей выразил Льву Николаевичу желание встретиться у него со мной. Толстой позвал меня, и мы провели вечер втроем.

От этого вечера сохранилось в моей памяти несколько анекдотических воспоминаний. Когда Фрей стал хвалить Конта за некоторые из его нравственных афоризмов, между прочим за следующий: "живите как в стеклянном доме", т.е. так, чтобы все могли видеть ваше поведение, Лев Николаевич согласился, что мысль прекрасна, но поспешил прибавить: она не нова, а взята напрокат у такого-то китайского мыслителя. Фрей не поверил. Пошли искать у китайца, разумеется, в английском переводе; долго искали чего-нибудь подходящего, но не нашли. Толстой продолжал, однако, утверждать, что изречение, подобное Контову, несомненно имеется у китайца и только не попадается ему на глаза. Я припомнил этот анекдот с целью показать, что уже в то время Лев Николаевич интересовался религиозными мыслителями всех времен и народов и мог бы приступить к изданию той "Книги для чтения", в которой, рядом с собственными, он приводит выдержки из писателей всех литератур, раз в них имеются положения, близкие ему по духу.

В это же время Толстой был занят критикой Евангелий. Несогласие во взглядах, кажется, на антихриста, было причиной, что он разошелся с Вл. Соловьевым. В одном из его позднейших сочинений я нашел фразу, начинавшуюся словами: истинно злые люди, как В. Соловьев и Аксаков, говорят то-то и то-то. Толстой не мог простить Соловьеву, между прочим, защиты последним войны, защиты в духе Гегеля, и за это, больше чем за иные разногласия, отнес его к истинно злым людям. Соловьев же, как мне пришлось слышать, не прощал Толстому его приемов обращения с текстами и всей его экзегетической критики. Врагом войны Толстой выступал решительно уже в годы моего знакомства с ним. Когда я спросил его о впечатлении, произведенном на него Дерулэдом[3], посетившим его в Ясной Поляне, я в ответ услышал слова: "Дикий галл!" Сколько Толстой ни подавлял в себе порывов к литературной работе, — уверяя, например, меня, что всякое упоминание о его романах производит на него то же впечатление, какое на собаку ее блевота, — художник все же не мог в конце концов не поддаться своему природному влечению, не мог отказать себе в удовольствии облечь свою новую проповедь в художественную форму. А как переживал он лично все им написанное, — об этом можно судить по следующему факту. Как-то, вернувшись из Парижа, я пришел к Толстому дать отчет в исполнении его поручения. Толстой был один и встретил меня приветливо: "Ах, я так рад вам сегодня, — заметил он и со своей обычной искренностью тут же прибавил: — я был бы рад и всякому другому, всякому, кто дал бы мне возможность отделаться от мысли об этой ужасной смерти". Несколько дней спустя я узнал, что накануне нашего свидания Лев Николаевич закончил "Смерть Ивана Ильича".