Московский университет в конце 70-х годов - 25

После смерти Кошелева я все чаще и чаще стал бывать в другом доме — в доме графа A.M. Олсуфьева и его чарующей своим тактом, уменьем принимать и вести беседу жены — Анны Михайловны, рожденной Обольяниновой. В доме Олсуфьевых часто можно было встретить и Л.Н. Толстого, со всей его семьей. Молодые Толстые учились в тех же гимназиях и университете, что и молодые Олсуфьевы. Посещал вечера у Олсуфьевых и художник Ге[1], и профессор Усов[2], и мой друг Стороженко со своей молодою женою. Лев Николаевич только что пережил в это время тот душевный кризис, который из художника русского слова и творца литературных образов и типов сделал из него русского и всесветного мудреца. Он очень искренно и горячо относился к своей новой миссии, открыто проповедовал учение о непротивлении злу силой, не допускал ни в ком критического отношения к своей новой доктрине, громил науку и положительную философию и вышучивал ее ревнителей, нередко доводя свой голос до высокого диапазона. Мне раза два пришлось ужинать у него. В то время он еще ел мясо и получал индеек и другую живность из тульской деревни. Особенно памятна осталась мне эта индейка. Я едва мог справиться с куском, попавшим мне на тарелку, так как гостеприемный хозяин распинал меня за пристрастие к Спенсеру, уверяя, что не знает ничего подлее спенсеровского альтруизма.

Вызвана же была вся эта буря тем, что я позволил себе назвать религию графа просто нравственным учением, не представляя себе религии без догматов. Не только вышедшая вскоре "Исповедь", но и все, что было написано впоследствии Львом Николаевичем по вопросам религии, как мне кажется, вполне оправдало мое утверждение. Лев Николаевич невзлюбил меня. Графиня Олсуфьева впоследствии сообщала мне с глазу на глаз, что Толстому не нравится моя нижняя губа; она придает моему лицу насмешливое выражение. Я имел случай видеть не раз, что мои попытки вставить слово в общий разговор, его касавшийся, ему были неприятны. При повторении в его присутствии — кажется, Ге, — доктрины о непротивлении злу силой я как-то заметил, что Милль сомневается в способности французов стать свободными между прочим потому, что они сами не разделываются с нарушителями мира, предпочитая предоставить расправу с ними полицийским комиссарам. Толстой демонстративно вышел из гостиной. Горячие споры вел Толстой и с Усовым, который не уступал ему ни шагу, и не столько спорил, сколько вышучивал, доводя до абсурда обновленную Толстым доктрину пассивного противодействия "мольбами и слезами". Так как я не был в числе любимцев автора "Войны и мира", то не попал и на то достопамятное собеседование, на котором созванные им экономисты высказали сомнение насчет некоторых взглядов Льва Николаевича на природу денег.

Это собрание, как, вероятно, рассказано в чьих-нибудь мемуарах, кончилось некоторой неприятностью. Толстой прекратил знакомство с теми, кто находил оправдание его ошибкам в недостаточном изучении им политической экономии, и сохранил приятельские отношения только с Янжулом, ограничившим свой протест одной зевотой.