Московский университет в конце 70-х годов - 24

Что касается до другой редакции, "Русских ведомостей", то она была в руках тесного кружка, вложившего в нее более умственного, чем иного капитала, и выручавшего из собственных статей и средства к покрытию жизни, и средства к расплате с кредиторами газеты. В таких условиях редакция не нуждалась в литературных батраках, как она нуждается в них теперь. Руководившие газетой люди были сами кустари-производители. Этим и объясняется небывалый еще в Москве успех газеты, не имевшей за собою ничего, кроме хорошей осведомленности и литературного таланта своей постоянной редакции. Столбцы газеты открывались лицам, стоявшим вне редакции, только тогда, когда они являлись своего рода специалистами и одни могли доставить желательный материал по известному вопросу. Вот почему "Русские ведомости" охотно печатали мои "Письма из Америки" или рассуждения по какому-нибудь вопросу государственного права, но постоянным их сотрудником я никогда не был, по крайней мере в годы моего пребывания в Москве. Да и не было бы у меня времени к тому. Кружковая жизнь предъявляла посягательство на вечерние и ночные часы в гораздо большей степени, чем теперь, когда в 11 часов я, обыкновенно, уже в постели.

Московские салоны, по крайней мере литературные, доживали в мое время свои последние годы. Индустриальный мир Москвы еще не задавался тогда мыслью о собеседованиях на экономические и социальные темы, как он делает это теперь. Чужда ему была и мысль о поддержке каких-нибудь изданий, если эти издания не служили прямо затрагивающим его задачам. У некоторых красавиц из этого круга собирались для танцев, даже больше, чем для карточной игры, и вечер заканчивался веселым и обильным ужином.

Собирали у себя для бесед о политике только некоторые уцелевшие эпигоны старого западничества и старого славянофильства. Мне всего чаще приходилось бывать у А.И. Кошелева. Здесь я находил И. Аксакова, Д. Самарина, генерала Черняева, Хомяковых[1], Хвостовых[2], а из молодых моих товарищей, в числе других, Вл. Соловьева. Из дам мне помнится всего более О.А. Новикова. От нее получались известия, свежепришедшие из Англии, письма от Гладстона и ближайшей к нему среды. За ужином много говорили о Бисмарке и сомневались в его честном маклерстве в славянских и русских делах; доставалось кн[язю] Горчакову и гр[афу] Шувалову[3] за их действительное или мнимое неуменье отстоять наши интересы от корыстолюбивой Англии и ее нового Пальмерстона — Дизраэли. Критиковали также Валуева[4] и вообще министров, уже в то время мудривших над крестьянством или собиравшихся мудрить над ним, затевавших, например, поход против сельской общины, этой славянофильской святыни. Защиту от бюрократии находили в салоне Кошелева и университетский устав 1863-го года, и земские учреждения, и новые еще в то время суды. Направление разговоров в общем было либеральное, а отношение хозяина — в высшей степени терпимое. Он отдавал визиты самым даже молодым из нас и провел за неделю перед смертью целых три часа с глазу на глаз со мною, с жаром говоря против резко выступавшего уже похода Каткова на реформы, ознаменовавшие собою первую половину царствования Александра II. Когда этот почтенный человек умер, мы собрались проводить его тело на кладбище с венками в руках; но полиция запретила столь торжественное шествие. Это чуть ли не первый случай, когда на венки объявлено было гонение. На похоронах Тургенева нас заставили идти только окольными улицами к кладбищу, да полицеймейстер Грессер вырвал из рук каких-то двух дам небольшой венок с надписью: "От заживо погребенных".