Московский университет в конце 70-х годов - 15

II.
 

Я коснулся пока в моих воспоминаниях только университета, но в тесной связи с ним стояла и стоит в Москве литературная, журнальная и газетная работа, в значительной мере питаемая деятельностью тех различных ученых и полуученых обществ, которые образовались при университете и собрания которых обыкновенно созываются в его стенах. В ряду этих обществ археологическое, этнографическое, юридическое и психологическое считали меня в числе своих членов, наравне с наиболее старым из всех московских просветительных обществ — обществом любителей российской словесности. Из журнальных и газетных редакций я стоял всего ближе к "Русским ведомостям", а затем к "Русской мысли"[1], одно время редактируемой очень дружелюбно относившимся ко мне эпигоном старого славянофильства, С.А. Юрьевым. При посещении обществ и редакции меня всегда поражало в Москве присутствие одних и тех же лиц. В понедельник они были археологами, во вторник или среду — этнографами или юристами, и неделя не кончалась без новой встречи с ними в психологическом обществе или обществе любителей российской словесности. Объясняется это, разумеется, прежде всего тем, что культурный класс не представляет у нас большой толщи, а, во-вторых, тем, что специализации занятий, на которую жалуются в Европе, у нас не существует. Место ее занимает уравновешенное и, в общем, хладнокровное отношение к успехам знаний в разных областях, начиная от результатов раскопок и исследований о каменном веке и оканчивая новейшими гипотезами психологов, философов и социологов.

Общество любителей русской словесности принадлежит несомненно к числу самых ленивых обществ, с которыми мне приходилось иметь дело. На похоронах Тургенева, на которые я был командирован этим обществом вместе с Веселовским для возложения венка, один петербургский литератор не без иронии заметил: "Раз есть венок от общества, значит — оно существует". Помимо годичных собраний для выслушивания отчета не столько о деятельности общества, сколько о его летаргическом сне, изредка созывались собрания для чествования тех или других выдающихся писателей земли Русской. Писемский читал, при заслуженном равнодушии присутствующих, отрывки из своих "Масонов" или своих "Мещан"; Тургеневу устраивались овации по случаю прибытия его на Пушкинские празднества. Те же литературные торжества вызывали произнесение прекрасных речей Веселовским, Стороженко или самим председателем общества Юрьевым, и поражающих неожиданностью своих сопоставлений исторических сообщений Ключевского "об Ордыне Нащокине и Евгении Онегине", "о добрых людях старой Руси" и официальных благотворителях новой. Тургенев однажды верно охарактеризовал эти сообщения, говоря, что к их автору подходит тот эпитет esprit spécieux, который прилагают к сотрудникам известного французского журнала "Revue des deux Mondes". Термин spécieux непереводим на русский язык; ближе всего отвечает ему понятие не столько остроумного, сколько остроумничающего писателя.