Московский университет в конце 70-х годов - 14

Скрепя сердце Бунге уступил влиянию руководящих кругов и дал понять моему товарищу, что дальнейшее пребывание его во главе московской инспекции становится затруднительным. Издание, во главе которого стоял г. Шарапов, предприняв поход против Янжула, не обошло своим вниманием и его ближайших приятелей — меня в том числе.

За отъездом профессора Алексеева[1], мне поручено было временно чтение лекций по общему государственному праву и истории политических учений. Говоря о теориях французского абсолютизма, я остановился, между прочим, на тех, с которыми связано имя современника Людовика XIII — Бальзака. Этот писатель доводил свое рвение до того, что объявлял лучшими патриотами "донощиков, позволяющих правительству своевременно успокоить своих скрытых противников помещением их в тюрьмы".

В журнальчике г. Шарапова все сказанное мною о французском абсолютизме XVII века отнесено было к русскому самодержавию и самая статья озаглавлена: "Самодержавие по-ученому". Последствием появления этой статьи было приглашение меня министром народного просвещения Деляновым[2] к даче объяснений по начальству и представлению текста моих лекций. Такого не оказалось. Университетская инспекция добровольно пришла на помощь начальству, и главный инспектор[3] вырвал из рук у одного из студентов — ныне профессора С.-Петербургского политехникума Дэна — тетрадь с записью моих лекций. Но и в ней, к сожалению для разведчиков, ничего предосудительного не оказалось.

Пришлось искать новых мотивов к удалению меня с занятой мною кафедры. Инспектор Брызгалов и на этот раз выступил в роли добровольного сыщика. Более года длилась эта, по выражению тогдашнего московского попечителя Капниста, "гнусная травля". Она несколько раз прерываема была предложением мне временно уехать в заграничную командировку — предложением, от которого я отказывался ввиду того, что само начальство не считало возможным категорически ответить на мой вопрос, буду ли я оставлен во время моей командировки или нет. На предложение подать в отставку последовал с моей стороны самый категорический отказ. Месяц спустя мне было сообщено, что всякие поводы к недовольству мною исчезли. Это было весною, а к осени пришел увольняющий меня от службы приказ министра[4], в котором значилось, между прочим, что не лишаюсь возможности продолжать мое служение отечеству в других ведомствах и получить по истечении положенного законом срока внешний знак беспорочной службы.

Но, говоря обо всем этом, я забегаю вперед и только указываю на тот крайний пункт, до которого будет доведен мой дальнейший рассказ о годах, проведенных мною в Москве. Моя отставка последовала осенью 1887-го года.

Преподавательская же моя деятельность потекла правильно только с 1877-го года. Если выключить два года моей командировки за границу, 1881-й и 1882-й, и многие месяцы, проведенные мною на Кавказе или в заграничных отпусках, то я в общем провел в Москве значительно менее восьми лет. Но я долгое время не прерывал моих связей с ней и во время пребывания за границей, где сперва в Стокгольме, а затем в Брюсселе, Оксфорде, Париже и американских университетах возобновляема была мною не раз преподавательская деятельность. Когда открылась для меня снова возможность занять профессуру в России, Московский университет первый открыл мне свои двери, и если я ныне профессорствую в Петербурге, то по личному выбору и из желания соединить с моими научными работами и преподаванием деятельное представительство университетов и академии в верхней палате нашего парламента.