Московский университет в конце 70-х годов - 16

Большой жизненностью не отличалось только что возникавшее в мое время психологическое общество. Оно затеяно было Троицким, первые работы которого вызывали надежду, что в Московском университете, на смену старым метафизикам с религиозной окраской, выступит ревнитель английской психологии и философии наук. Первая надежда отчасти только оправдалась, и Троицким выпущена была книга под заглавием: "Наука о духе". Но к французскому позитивизму автор ее повернулся спиной и обнаружил совершенное незнакомство с его основателем, назвав Огюста Конта французским материалистом. Тем, кому, подобно мне или профессору Тимирязеву, еще за границей, в годы ученичества, пришлось заинтересоваться направлением, данным философской мысли Контом, Литтре[1], Миллем, Бэном[2], Спенсером и Джорджем Люьисом, показалось весьма желательным возникновение общества, готового посвятить себя научному изучению психологии и соседних с нею философских дисциплин. Мы выступили, поэтому, в числе членов учредителей, но ожидания наши далеко не оправдались. Метафизическое направление в скором времени получило в основанном нами обществе решительный перевес, и мы постепенно стали все реже и реже посещать его заседания. Исключение делаемо было нами в таких чрезвычайных случаях, какой представило, например, чтение Л.Н. Толстым его первых по времени соображений о цели жизни. Среди многочисленной толпы профессоров и учащихся, едва нашедшей себе место в обширном круглом зале советских заседаний, Лев Николаевич в течение часа старался убедить нас, что цель жизни — подготовление к смерти. С этим основным положением позволили себе не согласиться наиболее дерзновенные из наших метафизиков, разделявших со служением идеологии и более практические занятия в редакции "Московских ведомостей" Каткова и в московском цензурном комитете. По мере того, как один из них, с целью разбить автора реферата, выдвигал против него все новые и новые, почти исключительно немецкие авторитеты, лицо Толстого удлинялось и принимало волчий вид. Возражать Лев Николаевич отказался и попросил сделать это за себя нового председателя общества, профессора Грота[3]. Хотя заседание и окончилось овацией нашему великому художнику-мудрецу, но Толстого мы более не видели на заседаниях общества.