Московский университет в конце 70-х годов - 6

Во все время моего пребывания в Москве и ее университете мы продолжали жить довольно тесной семьей. Общение с профессорами разных факультетов было несравненно более деятельнее, чем то, какое существует в Петербурге. Университет был центром всех интересов для каждого из нас, а для кругов, стоящих вне его стен, тем очагом, из которого шли руководящие течения общественной мысли. К чести университета надо сказать, что эти течения были освободительного характера. Большинство руководителей были проникнуты любовью к знанию, к свободе научной мысли и свободе общественной деятельности. Многие с большим или меньшим нетерпением ожидали завершения реформ, начало которым положено было 19 февраля, и с болезненным чувством относились ко всякому новому проявлению реакции, постепенно охватившей правительственные круги со времени польского восстания[1]. Было и ближайшее основание к недовольству. Предвидели, что в скором будущем положен будет конец автономному строю наших университетов и что многим из нас придется расстаться с своей преподавательской деятельностью.

Незадолго до моего: вступления в число лекторов комиссия, получившая от министерства народного просвещения полномочие разъезжать по университетам и собирать в них сведения о постановке преподавания, с целью подготовить материал для составителей нового университетского устава[2], посетила и Москву.

До сведения членов совета дошло, что один из наших профессоров, физик Любимов[3], одновременно редактор "Русского вестника" и прислужник Каткова, позволил себе дать университетским порядкам не отвечавшую действительности и крайне резкую оценку. В недавно напечатанных воспоминаниях Г.Н. Вырубова, профессора Collège de France по истории наук, дана характеристика этого господина и как псевдоученого, и как сомнительного общественного деятеля. Как псевдоисторика знают его те, в настоящее время уже немногие, читатели, которые заглядывали в его запоздалый памфлет против французской революции. Помню, что я и тогда удивлялся, да и теперь не могу понять, почему доносы этого сотрудника Каткова могли вызвать в членах совета раздражение достаточно сильное, чтобы побудить значительное большинство профессоров к посылке ему коллективного письма, извещавшего о решении порвать с ним всякий товарищеский обмен. Ведь не вызывает же ныне однохарактерное поведение г. Пуришкевича[4] или г. Маркова II-го[5] в ком бы то ни было из лиц, ими оклеветанных, или единомышленников этих лиц, желания вступить с ним в какой бы то ни было обмен мыслей, даже тот, какой предполагает заявление о разрыве дальнейших сношений. В письме, полученном г. Любимовым, значилось, что отныне с ним порваны всякие связи и прекращается даже простое знакомство. Г. Любимов пожелал сделать вид, что считает такое заявление несерьезным.

При встрече в профессорской с С.А. Муромцевым, бывшим в то время только преподавателем университета, Любимов как ни в чем не бывало протянул ему руку, хотя Муромцев и был одним из лиц, подписавших коллективное послание. Незначительное положение, занимаемое пока в университетской корпорации молодым ученым, отчасти объясняет расчет Любимова, что протянутая рука не останется в воздухе. Но Муромцев поспешил разуверить его на этот счет. Последствием был новый донос Любимова, на этот раз — уже высшему начальству, а последнее, в лице министра просвещения графа Толстого, воспользовалось представившимся случаем, чтобы возложить ответственность за все происшедшее на тогдашнего ректора университета, знаменитого русского историка С.М. Соловьева.

Сопровождаемый всеобщим уважением и глубоким сочувствием всей университетской корпорации, Соловьев покинул ректорство, а вслед за тем и профессуру. Но, желая показать, что им сохранены самые лучшие отношения с университетом, он, по просьбе товарищей, продолжал читать лекции на правах преподавателя, по единогласному выбору факультета. Соловьев казался опасным министру Толстому как человек лично известный Александру II[6] и имевший поэтому возможность в решительную минуту поддержать своим веским словом университетскую автономию и дарованный самим императором устав 1863-го года.

Что касается до Любимова, то он понял преподанный ему урок и ни разу во все мое пребывание в университете не попадался более никому из нас на глаза, ни в профессорской, ни в университетском совете. Стойкость, обнаруженная Муромцевым, привлекла к нему симпатии и сделала его популярным. Наоборот, резкое выступление сына С.М. Соловьева, известного впоследствии философа, в пользу Любимова, вызванное на деле желанием отстоять свободу каждого высказывать свои убеждения, каковы бы они ни были, получило настолько невыгодную интерпретацию, что отповедь, данная ему на одном из вечеров у В.И. Герье, самим же хозяином встречена была сочувственно. Владимиру Сергеевичу поставлена была на вид неблаговидность его поведения по отношению не только к товарищам по корпорации, но и по отношению к отцу, которого тот же Любимов гнал со службы своими доносами. Поддержанный ранее на университетских выборах тем же Герье, который теперь так резко осуждал его поступок, Владимир Сергеевич впервые почувствовал желание разорвать связь с нашей коллегией и преподаванием в ней. Крайне самолюбивый, он не вынес резко изменившихся к нему отношений и профессоров, и студентов — и вышел из состава доцентов Московского университета.