Московский университет в конце 70-х годов - 5

С целью завоевать общественное мнение в пользу угнетенных и уже поднявшихся славян Сербии и Болгарии устроен был в Лондоне обширный митинг, на котором мне пришлось слышать и Гладстона, и историка Фримана, открыто осуждавших поведение английского кабинета и его главы Дизраэли, за их безнравственное равнодушие к турецкой расправе с восставшими[1]. Для участия в этом митинге прибыли и делегаты от болгар, Цанков[2] и Балабанов[3]. При незнакомстве их с английским языком, они не прочь были пользоваться услугами тех из русских, кто, подобно мне, могли служить им переводчиками. Из бесед с ними я впервые познакомился с той обстановкой, в какой совершились удачные попытки балканских славян освободить себя от турецкого ига. Я в состоянии был оценить значительность тех услуг, какие оказаны были этому делу и деятельностью генерала Черняева, и агитацией в пользу сербов и болгар славянского благотворительного общества, одинаково в Петербурге и Москве. Поэтому, когда последовала ссылка И.С. Аксакова в деревню, я был из числа негодующих.

Застав в Москве значительный подъем общественного настроения, сказавшийся и в успешном сборе пожертвования в пользу добровольцев по церквам, и в воинственном настроении с трудом сдерживаемой цензурой печати, я, впрочем, не поддался общему течению, хотя оно и связывало искусственно, на мой взгляд, с славянским освобождением наступление конституционной свободы и для нашего отечества. Дважды мне пришлось даже вызвать недовольство славянофильских кругов: однажды — критикой в статье, напечатанной в "Вестнике Европы", изданных кн. Черкасским материалов для изучения Болгарии[4], а другой раз — разбором выработанного сенатором Лукьяновым проекта болгарской конституции. "Материалы для изучения Болгарии" отразили на себе ложное понимание русскими устроителями болгарских судеб характера магометанского права. Составители "Материалов" воспроизводили старую небылицу о том, что Коран и сунны не допускают существования никакого вида частной собственности на землю и отдают ее в руки главы правоверных — калифа или султана.

Русский проект болгарской конституции, в свою очередь, вызвал мое неодобрение желанием всячески ограничить и функции представительного собрания, и участия народа в выборе депутатов; треть их, согласно проекту, должна была назначаться князем. Я отметил это сознательное искажение представительных порядков, а болгарские политические деятели воспользовались моей критикой для того, чтобы при обсуждении русского проекта выбросить из него отмеченные мною статьи.

В критике работ, изданных под руководительством князя Черкасского, московские славянофилы увидели поход против одного из своих выдающихся вождей, чего, разумеется, не было в действительности; а за разбор русского проекта болгарской конституции редактор "Московских ведомостей" Катков прочел мне, не называя меня, впрочем, по имени, такую отповедь, которая сразу должна была вызвать внимательное отношение ко мне "недреманного ока". Оно еще усилилось с момента открытого осуждения мною первого, быть может, выступления черной сотни против учащейся молодежи, в памятном избиении московских студентов охотнорядцами.

С этого времени я попал на дурной счет. Последствия этого сказались, впрочем, не сразу, а несколько времени спустя, когда ректор университета Тихонравов[5] был вызван министром народного просвещения, гр[афом] Толстым в Петербург для дачи показаний о том, насколько верен полученный министерством донос, будто преподаватель Ковалевский на своих лекциях заявлял о невозможности в России другого строя, кроме республиканского. Так как лекции мои были посвящены сравнительной истории права, и притом в ранние периоды его развития, то мне не было и оснований высказывать моих взглядов по вопросу о том, какой государственный порядок всего более приличествует России. Тихонравов поручился за меня, что ничего подобного мною сказано не было, и министерство оставило меня в покое.