В профессорах московского юридического факультета я встретил полную готовность привлечь меня к преподавательской деятельности. Предложение в этом смысле сделано было мне проф. Мильгаузеном немедленно вслед за моим экзаменом. В 1877-м году я приступил к чтению курса по сравнительной истории права и посвятил его изучению с моими слушателями истории развития семьи и собственности. Одновременно я сделался одним из трех редакторов "Юридического вестника", сперва в сообществе с Пешковым, а затем с С.А. Муромцевым. К последнему вскоре перешло действительное руководство этим изданием, что и дало мне возможность выйти из редакции и посвятить себя всецело "Критическому обозрению".
Первые месяцы, проведенные мною в Москве, совпали с оживленной деятельностью славянофильских кружков, вызванной поддержкой сербских добровольцев, а затем войною с Турцией, из-за освобождения Болгарии. В доме А.И. Кошелева мне пришлось встретиться и с генералом Черняевым, и с И.С. Аксаковым, и с некоторыми членами семьи Самарина. Юрия Федоровича, к сожалению, уже не было в живых. Черкасский уехал в Болгарию и вскоре умер. Общественное настроение было приподнятым. Интерес к южным славянам значительно возрос после того, как пришло известие о гибели одного из первых добровольцев — Киреева, брата известной О.А. Новиковой, с которой познакомил меня еще в Лондоне молодой русский философ B.C. Соловьев.
Весьма популярная уже в это время среди лондонского высшего общества, считавшая в числе своих друзей и частых посетителей и историка крымской кампании — Кинглека, и многих членов английского (Духовенства, сочувственно относившихся к сближению с православием, Ольга Алексеевна направила свою дальнейшую деятельность на ознакомление англичан с действительным характером русского славянофильства. Она в значительной мере рассеяла предубеждение, будто под славянофильством скрывается желание России объединить под своей державой все родственные ей по крови и языку народы.
Такие выдающиеся деятели, как Гладстон, перестали видеть в славянофильстве нечто тождественное с панславизмом, а в нашем вмешательстве в распрю болгар с Турцией — одно желание овладеть Константинополем. Гладстон открыто выступил сторонником поддержки английской дипломатией заступничества России за угнетенных братьев-славян. Он осудил в печати жестокости, содеянные турками в Болгарии, и впервые для англичанина указал ошибочность той политики, которая добровольно закрывала глаза на фанатизм и насилие Высокой Порты.