Московский университет в конце 70-х годов - 2

Знакомство мое с Москвой началось с экзамена на звание магистра. После четырехгодичного ученичества в Берлине, Лондоне и Париже и отпечатания первых научных работ я счел возможным посвятить себя профессорской деятельности. Пришлось начать, как и всем, с подготовки к экзамену. Требования, поставленные мне факультетом, были далеко не чрезмерны. Четырех недель хватило, чтобы воскресить в памяти ранее читанное. В эти четыре недели, живя в скромном номере гостиницы, я постепенно завязывал сношения с людьми, с которыми впоследствии открылась возможность действовать заодно и в университете, и вне его стен. Кружок молодых профессоров часто собирался в это время у Янжула, Чупрова, Муромцева и Стороженко[1]. Двух из названных лиц я знал еще за границей. Мои занятия английскими учреждениями и их историей сблизили меня с ними. И Янжул, и Стороженко приняли меня, как старого приятеля. Чрез них я познакомился и с Чупровым, дружба с которым продолжалась до его кончины, и с Муромцевым; добрые отношения с ним длятся и по настоящий день. Что приятно поразило меня при встрече и более тесном знакомстве со всеми названными лицами — это их готовность послужить своим знанием и своей энергией не отвлеченной науке, а запросам жизни. Они стояли в самом центре того умственного и общественного движения, которое ставило себе задачей сближение с народом, тесное знакомство с его бытом, посильное удовлетворение его нужд и, одновременно, воспитание руководящих кругов в сознании их долга перед крестьянской и рабочей средой. Чтобы не быть голословным, напомню, что Чупровым в значительной степени создана в России земская статистика, что Янжул был одним из первых писателей, обративших внимание на необходимость отмены некоторых косвенных налогов, в том числе налога на соль, что им начато серьезное изучение фабричного законодательства на Западе и подготовка первых наших законов, клонящихся к защите женского и детского труда, что фабричная инспекция, введенная в министерство Бунге, в значительной степени была вызвана к жизни его литературной агитацией и что наиболее яркие страницы из его собственной биографии связаны с образцовым выполнением им обязанностей московского фабричного инспектора. Муромцев, по самому характеру своей специальности — римскому праву, — стоял, по-видимому, несколько дальше от вопросов русской действительности; но, принадлежа к последователям исторической школы правоведения, являясь, в частности, учеником автора "Духа римского права" Иеринга[2], он рано проникся той мыслью, что ученый-юрист призван содействовать развитию правосознания в обществе, что это правосознание должно вырасти на почве научного изучения как действующего законодательства, так и народного обычая, что юридические общества могут немало сделать в этих обоих направлениях, особенно если при них существует постоянный орган, научно освещающий текущие вопросы юридического творчества в его тесном общении с жизнью. Муромцеву Москва обязана оживлением упавшего интереса и к "Юридическому вестнику"[3], и к тому обществу, которого он был отражением. Общественные науки, экономика и статистика, впервые введены были в число тех, которыми стали интересоваться и которые начали разрабатывать собрания ученых теоретиков и судебных практиков, происходившие обыкновенно раз в неделю в университете для чтения сообщений и совместного обсуждения вопросов, возбуждаемых докладчиками. Занятие экономическими науками в скором времени настолько разрослось, что, по инициативе Чупрова, открыто было в юридическом обществе особое отделение, посвященное изучению вопросов обществоведения; наиболее выдающиеся доклады печатались затем в "Юридическом вестнике" и немало содействовали научной постановке у нас статистической работы. Что касается до Стороженко, то это был не только историк литературы, но и историк культуры. Он понимал то значение, какое имеет при толковании памятников письменности и художественного творчества освещение их разносторонним изучением той среды, в которой они появились. Охватывая в своих курсах целые периоды мировой литературы, Стороженко вводил слушателей и в эпоху итальянского Ренессанса, и в Елизаветинскую Англию, и в век короля Солнца — с характеризующей его псевдоклассической трагедией и реалистическим изображением в комедиях Мольера жизни разнообразнейших классов французского общества. Век Мильтона и век Вольтера одинаково хорошо были известны человеку, сумевшему в то же время настолько специализироваться на изучении прямых предшественников Шекспира, что, когда англичанам понадобилось снабдить научным комментарием новое полное собрание сочинений драматурга Грина, они остановились на мысли о переводе диссертации русского профессора[4].