Из статьи "Мое научное и литературное скитальчество"[1]  
 

...Мой парижский приятель Григорий Николаевич Вырубов, бывший в то время издателем "Журнала Положительной Философии" {"La Philosophie Positive, Revue". (Прим. журнала.)}, снабдил меня рекомендацией к Джону Льюису, а другой мой приятель, Корье, открыл мне доступ в дом Карла Маркса[2]. С этими двумя рекомендациями я вскоре перезнакомился со всеми специалистами моего предмета, журналистами и политическими деятелями, советы и указания которых впоследствии были мне весьма полезны...

Первое впечатление, вынесенное мною из знакомства с Марксом, было самое неприятное[3]. Он принял меня в своем известном салоне, украшенном бюстом Зевса олимпийского. Его нахмуренные брови и, как показалось мне с первого разу, суровый взгляд невольно вызывали в уме сравнение с этим бюстом, особенно ввиду чрезмерного развития лба и падавших назад обильных вьющихся и уже седых волос. Кажется, в этот же день он объявил мне, что проживающие за границей русские, за немногими исключениями, все агенты панславизма, что таким же панславистическим агентом был и Герцен, знакомства с которым он поэтому избегал, что Бакунин, которого он, можно сказать, ввел в круг социалистической агитации, отплатил ему черною неблагодарностью, устроивши так называемую "Alliance"[4], что и было первым толчком к распадению Интернационала. Вышел я, помню, от Маркса как ошпаренный, с решимостью никогда не возвращаться к нему более. Но вскоре мне суждено было встретиться с ним на водах в Карлсбаде {Карлсбад — чешское название: Карловы Вары.}. Здесь, за неимением другого общества, он тесно сблизился со мною. Мы делали совместно наши утренние и вечерние прогулки и совместно нарушали диету за бутылкой рюдесгейма, к которому он чувствовал особую нежность. Вне своего обычного антуража, этот великий человек становился простым и даже благодушным собеседником, неистощимым в рассказах, полным юмора, готовым подшутить над самим собою. Помню я его рассказ о том, как, оставшись однажды без денег, он понес в парижский ломбард серебряную посуду своей жены. Жена его, урожденная фон Вестфален, со стороны матери была в родстве с герцогами Аргайл. На посуде имелся поэтому дворянский герб. Это сопоставление дворянских претензий с резко выраженными чертами еврейского типа повело (к тому, что Маркс был задержан и жене пришлось доказывать принадлежность ей посуды и добиваться освобождения мужа. Маркс явился мне вскоре по возвращении в Англию и в неожиданном свете любящего отца семейства, готового баловать своих дочерей и внучат, а также преданного друга, испытывавшего поистине братскую привязанность к Энгельсу. Эти два человека встретились в ранней молодости и на первый раз взаимно оттолкнули друг друга[5]. Один был гегелианцем, другом — шеллингианцем. Inde ira {Inde irae (лат.) — отсюда гнев (Ювенал. Сатира первая).}. Но вскоре общее дело и общая эмигрантская жизнь на чужбине сблизили их до того, что Энгельс сделался своим человеком у Маркса, и наоборот.

Не знаю, удалось ли Марксу обратить Энгельса в гегелианство, но что сам Маркс оставался до конца не допускающим компромисса последователем гегелевской философии, в этом я не раз имел возможность убедиться из собственных его заявлений. Помню, как однажды он объявил мне, что есть только два способа мышления — логическое по диалектическому методу Гегеля и нелогическое. Он впрочем, признавал за собою заслугу человека, поставившего в основание треугольника то, что Гегелем было поставлено в его вершине, и, говоря это, он разумел, что экономические влияния признаны были им руководящими и основными даже для философских и научных теорий.

Он не прочь поэтому был считать Лоренца Штейна до некоторой степени своим учеником и охотно вспоминал о его сотрудничестве в "Rheinische Jahrbücher"[6]. Журнал этот издавался Марксом, если не ошибаюсь, в Кёльне за несколько лет до переезда сперва в Париж, откуда он был выслан Гизо, а затем в Лондон. В числе сотрудников был Гейне. Карл Маркс уже в это время работал над развитием своей теории Mehrwerth'a {Mehrwerth'a — прибавочной стоимости.}. Впервые он высказал ее в систематическом виде в своих известных возражениях Прудону "Бедность философии" {Маркс К. Нищета философии. Ответ на "Философию нищеты" г-на Прудона.}.