Годы заграничного ученичества и странствий - 67

В Англии в те годы, о которых я теперь говорю, выходил особый орган, своего рода еженедельник, под заглавием "мировой судья". Он издавался на средства английских радикалов, зорко следил за поведением мировых судей и их съездов и при всяком удобном случае подчеркивал классовый характер постановляемых ими приговоров. Некоторые стороны английского законодательства вполне сохранили еще этот характер, напр[имер], законодательство об охоте. Достаточно указать на то, что крестьянин, у которого находили убитого зайца, должен был представить доказательства тому, что он не был убит в помещичьем лесу. Из всех видов рабочего класса никто не являлся более беззащитным, как сельские батраки. Веслеянский[1] проповедник Арч[2], сам вышедший из среды крестьянства, стал разъезжать по южным графствам, собирая крестьян на митинги и рекомендуя им образовать земельную лигу, с целью противодействовать низкому уровню заработной платы. Его деятельность была успешна и в несколько лет ему удалось с помощью этой земельной лиги поднять вознаграждение сельских рабочих на несколько шиллингов в месяц. Я заинтересовался его деятельностью и в обществе француза Бурнье, — стипендиата Нормальной школы в Париже, работавшего одновременно со мною в библиотеке Британского музея, поехал на места с целью познакомиться с Арчем, присутствовал на устраиваемых им сборищах, и посетить крестьянские деревни в ю[го]-в[осточной] Англии. Когда узнали о цели нашего приезда, в местном постоялом доме с трудом согласились отвести нам квартиру. Мы обещали уехать на следующий же день и дать достаточное вознаграждение. Митинг собран был вечером, по окончании сельских работ. Мы представились Арчу и условились встретиться с ним за ужином. Арч безостановочно говорил два часа подряд с таким подъемом, что многие, особенно из числа женщин, стали рыдать. Его речь была живой картиной крестьянской доли, борьбы с нищетою, неизбежно ведущей в рабочий дом, мало чем отличающийся от тюрьмы. Он указывал на нравственные последствия, к каким ведет крестьянская нищета, на необходимость для девушек рано покидать семью и поступать подростками в услужение, что имеет последствием отсутствие родительского надзора тогда, когда он всего необходимее. Он воспользовался случаем, чтобы напасть и на закоренелый порок пьянства, к которому крестьянин обращается, чтобы на время уйти от тяжелой обстановки, хотя бы в тот кабак (public house), который, взамен клуба, служит ему местом встречи с знакомыми. Нарисовав мрачную картину материального и нравственного быта крестьянства, Арч сопоставил с нею более светлые условия жизни рабочего в городе, благодаря существованию синдикатов, то есть шмможности коллективной борьбы за лучшие условия жизни. Простота и искренность, какой отличалась его речь и богатство образов, большинство которых заимствовано было из хорошо известной англичанам Библии, придавали этому Веслеянскому проповеднику все качества настоящего крестьянского оратора, ни одно слово которого не пропадало даром и достигало намеченной цели. После его речи сделан был сбор на покрытие издержек затеянного им земельного союза. Арч сдержал свое слово и провел с нами час-другой за бутылкой "кларета", то есть красного французского вина. Мы просидели бы с ним охотно и дольше, но хозяин просил нас разойтись, указывая на то, что свой постоялый двор он снимает у помещика, который, несомненно, откажет ему в возобновлении аренды, раз ему станет известно, кто проживает в его доме и какая в нем по ночам собирается компания. На следующий день, прежде чем вернуться в Лондон, мы посетили ряд крестьянских усадеб, разбросанных хуторами на значительном расстоянии друг от друга. К моему немалому изумлению они оказались значительно поместительнее и удобнее русской избы среднего типа. Многие сложены из кирпича и имеют два этажа. Часть не идет под помещение скота, как это бывает у нас, по той простой причине, что рабочий скот поставляется фермером. Место лежанок занимают кровати. В спальне можно встретить умывальник и керосиновую лампу.

Когда, по возвращении в Лондоне, я поделился моими впечатлениями с демократом Коттером-Мориссоном и в разговоре назвал Арча джентльменом, мой приятель оборвал меня, заметив, что он может быть только man'ом, то есть человеком. Так трудно и в среде английских радикалов найти сочувствие к борцам за народную эмансипацию, раз они не вышли из той культурной среды, из тех "upper thousands" (высших тысяч), которые в течение всей первой половины XIX столетия не выпускали из своих рук руководительства всеми проявлениями общественной и культурной жизни Англии.

В числе знакомств, заведенных мною в Лондоне, ни одно не оставило во мне более благодарной памяти, чем знакомство с гостеприимной семьей К. Маркса и с его другом Энгельсом. Я говорил о моих отношениях к автору "Капитала" еще в статье, напечатанной мною в конце 80-х годов в журнале "Русская мысль". Она озаглавлена: "Мои литературные и научные скитальчества" {Ковалевский М.М. Мое научное и литературное скитальчество // Русская мысль. No 1. 1895.}. Позднее я вернулся к той же теме в "Вестнике Европы", в статье, озаглавленной "Две жизни" {Ковалевский М.М. Две жизни // Вестник Европы. 1909. No 6—7.} и представляющей собою параллельный очерк жизни двух людей, оставивших одинаково глубокий след в истории второй половины прошлого столетия: я разумею Спенсера и Маркса. С тех пор вышла "Переписка Маркса с Энгельсом", в которой не раз упоминается мое имя[3]. Она позволит мне внести некоторую числовую определенность в передачу моих воспоминаний о Марксе, но не изменит самого их содержания. Я воспроизвожу их почти без изменений и в настоящей главе {Дальше идет перепечатка всего относящегося к моему знакомству с Марксом из моих "Скитальчеств" и "Двух жизней"). (Прим. М.М. Ковалевского.)}.