Годы заграничного ученичества и странствий - 61

Жизнь за границей в течение 18-ти лет разлучила меня с Соловьевым. Но мне приходилось встречаться с его друзьями и поклонниками. От всех слышал я трогательные рассказы о его аскетизме, лишенном всякой рисовки. Он делился деньгами со всеми, кто обращался к нему за помощью, и часто оставался без гроша или, что хуже — с долгами. Помещаясь нередко под чердаком, но, однако, в "Европейской гостинице", он умел привлечь в свою комнату воробьев и кормил их собственноручно. Это не было единственной чертой сходства между ним и Франциском Ассизским[1]. Опрошенный известным корреспондентом "Фигаро", какое решение он дает социальному вопросу, Соловьев ответил: "То же, какое в средние века дано было основателем Францисканского ордена, который внушал богатым мысль о милосердии, а бедным — любовь к их бедности". Из своих сочинений Соловьев более всего ценил "Оправдание добра", и это для него характерно, Он, прежде всего, был моралистом и готов был внести мораль и в отношения правительства и подданных. Я не думаю, чтобы он дорожил представительством или парламентаризмом, но ему были дороги всякого вида свободы и, прежде всего, свобода совести. Когда в Петербурге вышла его книга, ранее появившаяся за границей — "Россия и вселенская Церковь", я нашел в ней целые страницы, которыми можно было бы воспользоваться в речи, произнесенной в пользу свободы совести.

У Соловьева можно найти поклонников, если не последователей, в самых различных кругах. К ним принадлежит и бывший профессор Лукьянов, одно время прокурор Св[ятейшего] Синода, а ныне член Государственного Совета, и кн[язь] Алекс. Дим. Оболенский, редактор манифеста 17 октября, и Мих[аил] Алекс[адрович] Стахович, научившийся у него соединять православие с проповедью свободы совести, и московский философ Лопатин[2], и оба князя Трубецкие, — Сергей[3] и Евгений[4]. Последнему принадлежит лучшее сочинение о Соловьеве. И когда я однажды в разговоре высказал сомнение в том, не преувеличено ли значение Соловьева, как самостоятельного философа и не мог ли бы Трубецкой затратить более производительно те годы, которые он посвятил своим двум томам о Соловьеве, Евг[ений] Николаевич своим ответом убедил меня, что считает дерзостным всякое сомнение на этот счет. Есть люди, которые считают Соловьева не то что первым, а и единственным русским философом. Сделана была попытка познакомить с его метафизикой и иностранных читателей. Но за границей имя Соловьева не имеет никакого обаяния и в общем развитии философских систем на Западе он не оставил ни малейшего следа.